Форум » The Best » Дорога на Таити » Ответить

Дорога на Таити

eremey: В ближайшее время мы начинаем публикацию продолжения романа Владимира Колганова "Лулу" - это "Дорога на Таити". Поскольку издательства в погоне за прибылью вынуждены потворствовать примитивным вкусам покупателей, охочих до зарубежной беллетристики, автор решил не испытывать судьбу, ублажая директоров по маркетингу и редакторов издательств, а ограничился публикацией романа в интернете. Писать в стол, надеясь на изменение предпочтений публики - это на любителя. Роман "Лулу" опубликован на нескольких сайтах в интернете - видимо, пользуется популярностью.

Ответов - 4

eremey: Дорога на Таити «Всё можно познать, только не самого себя». Стендаль Глава первая. Москва – Гренобль Иногда кажется, что всю свою сознательную жизнь, как бы ни была она утомительно длинна, человек обречён на постоянство, сущность его не должна меняться. Изменениям может быть подвергнута только оболочка – так сорванное яблоко морщится под лучами солнца, теряет свою привлекательность, но ещё вполне съедобно. На самом деле, в человеке всё не так. Многое из того, что ранее представлялось важным, уже через несколько лет становится ненужным и чужим. Словно бы не я это совершил, а кто-то посторонний вломился в мою жизнь и там покуролесил, начудил, а мне вместо него расплачиваться придётся. Но что поделаешь, пусть всё идёт так, как предназначено судьбой. Жизнь продолжается даже в том случае, когда хочется её приостановить, чтобы в том, что произошло, наконец-то разобраться. И снова я лечу. Сколько уже было этих перелётов! По правде говоря, я мог бы обойтись без них – ну вот сидел бы у себя в квартире, лишь изредка выбираясь за город, а с этим удивительным и прекрасным миром общался бы по интернету или по мобильнику. Мне всё это просто ни к чему – восторги, разочарования, семейные конфликты, разлуки, ссоры, радостные встречи с интересными людьми и прочие прелести для ума и для души. Увы, я уже в том возрасте, когда такие ситуации интереснее описывать, а не переживать буквально, наяву. Хотя и то верно, что природа время от времени берёт своё, и без переживаний, конечно, не обходится, но тут, скорее, исключение, чем правило. Да вот и перелёты, путешествия, это безусловно увлекает – взглянуть на римский Колизей, и посетить Лувр или Большой каньон, а то и полежать где-нибудь на пляже в Полинезии… И всё-таки воображение предлагает взору куда более удивительные картины, чем долгожданная поездка в какую-нибудь дальнюю страну. Вообще-то говоря, в этом деле многое определяет опыт. Скромного чиновника, всю жизнь просидевшего за столом в своей конторе, я могу понять – на старости лет его так и тянет на экзотику. Можно подумать, что осмотр дворца Тадж-Махал или статуи Будды где-нибудь в окрестностях Бангкока способен компенсировать годы прозябания и возродить мечты, сделать их реальностью. Нет, жизнь уже прошла, словно загадочный зверёк прошмыгнула мимо, и нечего кричать вдогонку: эй, подожди, остановись! Всё суета сует, особенно в почтенном возрасте. Ну вот и я – только смотрю той жизни вслед. Что и говорить, мне есть, что вспомнить – хватило бы на несколько томов, если б надумал описать. Жаль, что на некоторые сюжеты из прошлого наложено табу, что-то вроде негласного запрета. Однако и эти воспоминания изредка прорываются через рукотворную блокаду, словно бы ветер и вода подточили стену и тогда в каменной кладке образуется просвет. Ах, как мне хочется туда взглянуть! И вместе с тем, боюсь: а вдруг увижу что-нибудь такое, что даже злейшему врагу не пожелаешь? Я мог бы ещё долго размышлять о некоторых причудах своего не вполне типичного существования, но тут услышал за спиной чуть приглушённые голоса. Первый из них принадлежал, скорее всего, пожилой даме, её манера неторопливо, словно бы нехотя произносить слова не позволяла в этом усомниться: – Да нет, это не он. – Я тебе говорю, не спорь, – ответил ей другой, тоже женский голос. – Так неужели это тот, что женился на молоденькой актрисе? Она, кажется, сыграла главную роль в его последнем фильме, – с лёгким налётом зависти сказала старая дама. – Ну что вы такое говорите, мама? На самом деле он писатель, а фильм был снят по его роману. Всё именно так. – Да нет, ты не права. Я помню, он привёз её из Франции, где и снимался этот фильм, – не унималась мать. – Так она француженка? – удивился третий голос, принадлежавший, как мне показалось, даме средних лет. Эта дотошная троица начинала меня раздражать. Несут всякую чепуху, видимо, полагая, что их никто не слышит. – Мне говорили, она из старинного княжеского рода, – попыталась разъяснить вторая дама. – Прадед, бывший царский генерал, воевал в армии барона Врангеля. А дочери его удалось бежать во Францию, иначе бы её ждала незавидная судьба. – Ах, как интересно! Это же целый роман! – Нет, роман был вовсе не о том, – снова вмешалась третья дама. – Роман о страданиях пожилого донжуана Вовчика, неужели вы не помните? – Ну, как же! – хором воскликнули мать и дочь. – Самое любопытное в другом. Как выяснилось несколько лет назад, Ладыгин написал роман в ту пору, когда лечился от запоя, я уже не помню, то ли в Кащенке, то ли в ещё какой психушке. – А дальше? – заинтересовалась дочь. – После такого откровения следующий роман Ладыгина был нарасхват, а позже по мотивам этого романа сняли нашумевший фильм. Кажется, его то ли номинировали на Оскара, то ли представляли в Каннах. – Ах, какой ужас! – воскликнула старая дама немного невпопад. – Подумать только! Что ни талант, так обязательно запойный. Это уже слишком, пришлось мне надеть наушники – дело привычное, если хочешь избавиться от назойливых соседей. Когда работаю, предпочитаю слушать джаз, да тут любая популярная мелодия сойдёт, лишь бы не знать, не ведать, как тебе перемывают косточки. И почему все так и норовят судить о том, чего не знают – что эти говорливые дамы, что мой лечащий врач. К несчастью, там, в клинике, этого невозможно было избежать. Когда пошёл на поправку, начались долгие, иногда весьма утомительные, часа на полтора-два, беседы. Его интересовало всё – и детские впечатления, и отношение к родителям, и даже не подглядывал ли я в подзорную трубу за соседями из дома, что стоял напротив наших окон, во дворе. Мне стоило большого труда не сболтнуть при этом лишнее. Но думаю, что он всё равно догадывался о том, что я пытался скрыть – эти психиатры такой дотошный, въедливый народ, их очень трудно обмануть. И то ладно, что о моей прежней работе он не спрашивал. Да, он знал всё. Даже о том, что существует Он. Хотя, пожалуй, нет – скорее всего, лишь подозревал о его существовании. Поверьте, это вовсе не досужие предположения. Вот посудите сами, как складывался наш последний разговор: – Я рад за тебя. Ну просто восхищён! Тут надо пояснить, что мы с профессором в общении тет-а-тет давно уже перешли на «ты». На брудершафт пить не пришлось, однако атмосфера доверительности к такому обращению располагала. Огромная голова с остатками седых волос – её размеры воспринимались так в сравнении с карликовым ростом. Он походил на гнома, этому впечатлению способствовали и аккуратная маленькая борода, и даже характерная походка, когда он, заложив руки за спину, расхаживал по комнате, искоса поглядывая в мою сторону. При этом моложавое, тщательно ухоженное, круглое лицо, на котором привычно расположилась довольно милая, а иногда чуть плутоватая улыбка. Ну что ещё? Покатые плечи, руки пухлые, как у ребёнка. И непременно маленький, выпуклый животик. Так вот, этот самый господин в который уже раз пытался проникнуть в самую сокровенную часть моей души. Ну и с какой стати я ему откроюсь? Что из того, будто мы беседуем, как старые друзья? Даже перед близким другом я бы не стал выворачивать себя наизнанку. Тем более, если он в белом халате, ну а я… Хотя бы и на том спасибо, что не в смирительной рубашке. И что это ему не даёт покоя мой роман? – Ты знаешь, я никак не ожидал, что мы придём к столь поразительным, я бы даже сказал, экстраординарным результатам, – тут коротышка замахал руками. – Да нет, ты не подумай, что… Я на открытие, тем более, на авторство, не претендую. Да кто бы сомневался, это, в основном, твоя заслуга. А я так… просто мимо проходил, – судя по выражению лица, профессор улыбался, однако глаза смотрели строго и внимательно. – Не прибедняйся ты, – я бы мог выразиться более изысканно, однако наш разговор в последние годы каждый раз начинался именно с этих его слов, так что я уже исчерпал запас подходящих комплиментов. – Нет, нет! Моя заслуга только в том, что я тебе подсказал, направил твой нестандартный разум в нужном направлении. А дальше ты уж сам… – он словно бы оправдывался передо мной. – Кстати, за прошедший год рецидивов не было? – Да нет, всё вроде бы спокойно. Конечно, не очень-то приятно, что он по-прежнему разговаривает со мной, как с пациентом, как с больным, но ничего тут не поделаешь, таковы уж правила игры, в которую мы десять лет играем. Было бы странно, если б я его допрашивал. – Ну вот и славно. Вот и хорошо, – он успокаивал, как бы отводя от себя подозрения в излишнем любопытстве, однако в итоге снова принимался за своё: – А всё же расскажи, как это у тебя получается? – Ты о чём? – я сделал вид, что ничего не понимаю. – Да всё о том же, – проговорил «гном», слегка прищурившись. – Честно скажу, ты для меня по-прежнему загадка. Стыдно в этом признаваться, но против правды не пойдёшь. Такой пациент за многолетнюю практику у меня впервые, не было среди клиентуры ничего подобного. Да, приходилось лечить артистов, музыкантов. Кого-то от запоев, у других просто нервишки расшалились. Кое-кто из людей весьма известных в этом кресле до тебя сидел. Было даже несколько писак… да ты, наверно, знаешь. Но дело в том, что я не бог, я не могу из бездарности сделать литератора, мне это никогда не удавалось, – он снова пристально посмотрел в мои глаза. – Так в чём же дело, почему тебе-то удалось? – Даже и не знаю, что сказать… – А ты скажи всю правду, как на исповеди. – Да я вроде бы исповедовался перед тобой уже не раз… – Возможно, о чём-то умолчал. Или забыл… – похоже, он вконец расстроился. – Или боишься рассказать? – Господи! Ну чего же мне бояться? Твоими стараниями… Да что тут говорить… Ты меня спас! – Ладно, ладно, – «гном» снова замахал руками. – И всё же, как у тебя это происходит? – Ну вот беру бумагу, карандаш… Профессор рассмеялся. Немного принуждённо, так, самую малость. – Да, да. Ты ещё расскажи, что пишешь, стоя за конторкой. На этом всё закончилось. Ну что поделаешь, не мог же я ему рассказать буквально обо всём. Должна же и у меня быть какая-нибудь тайна. По правде говоря, я даже умолчал о том, что в той, прежней жизни уже пробовал писать. Причём писал словно бы под диктовку – так мне, во всяком случае, казалось. И то же, в ещё более откровенной форме продолжалось и сейчас. Да стоит мне признаться в этом, как снова больничная палата, бесконечные уколы, дойдёт и до смирительной рубашки, чего доброго. Нет, этого допустить нельзя! Кстати, недавно вычитал такую мысль, будто безумие – это защита от реальности. А дело в том, что далеко не всякому дано спокойно взирать на окружающую жизнь. Только толстокожим всё равно, да и то, даже совсем тупого, равнодушного можно довести до белого каления – стоит только обнаружить самое его больное место. А что говорить про натуры впечатлительные, людей нервического склада – художников, писателей? Вот слышал мнение, будто обывателям, простым смертным, подробности биографии корифея знать совершенно ни к чему. Был ли человек запойным или увлекался наркотой – всё это не важно, им интересен только результат. Примерно так дело обстоит в спорте высших медицинских достижений, когда чуть ли не все известные спортсмены своими победами обязаны бывают допингу. То же и в других видах творчества – какая разница, в чём настоящая причина? Им, видите ли, требуется лишь икона, образ для поклонения, а что на самом деле было и как это получилось – знать совершенно ни к чему. Ну вот и я… Нет-нет, к корифеям себя не причисляю, однако не считаю, что обязан раскрывать свои секреты всем подряд. В этих привычных для себя раздумьях об истоках творчества я даже не заметил, как закончился полёт. Но вот самолёт приземляется в Женеве. Времени побродить по городу нет, поскольку тороплюсь успеть на автобус до Гренобля. Единственное желание – поскорее ощутить под ногами землю, чтобы завершить, наконец, этот затянувшийся маршрут от моего дома на юго-западе Москвы до скромного отеля в предгорье французских Альп, недалеко от набережной Креки, в старой части славного города Гренобля. До площади Виктора Гюго я добирался на такси. Гостиницу «Англетер» выбрал не только потому, что её местоположение было связано с именем писателя. Слишком уж дорогие апартаменты мне ни к чему, эту привилегию оставлю арабским шейхам и российским олигархам. Чем привлекло это название в списке трёхзвёздочных отелей, сразу уразуметь не смог, и лишь потом, когда, выйдя из такси, увидел здание, своим фасадом напоминавшее доходные дома в Москве начала прошлого века, вошёл в роскошный холл, увидел лестницу, ведущую на второй этаж… Только тогда в моём воображении возникла сцена – там были я и он, и вроде бы ещё кто-то третий за столом. Да, это был давний сон. Какая-то интересная беседа, но вот о чём – этого мне уже не вспомнить. Короткий разговор с портье, подъём в кабине лифта с мальчиком-арабом, и вот я уже в своём номере. За окнами та самая площадь с покрытыми листвой невысокими деревьями, летнее кафе в саду, почти бесшумно движутся голубовато-белые трамваи… Чужая для меня страна, чужой язык, однако работа есть работа, что поделаешь.

eremey: Глава вторая. Случайная встреча Каждый раз, когда приезжаю в незнакомый город, прежде всего, смотрю по сторонам. Наверное, я неоригинален и внешне ничем не отличаюсь от заезжего туриста, который в поисках достойных его внимания древностей или иных сооружений обшаривает взглядом ближайшую округу. Но тут есть существенное отличие, ведь главное для меня – не где, а с кем. Можно оказаться в самом захолустном городке, где к достопримечательностям следует причислить разве что здание, где разместилась местная администрация, да ещё цветочную клумбу перед ним. Но если ты оказался в компании друзей, или ещё лучше, тебя сопровождает дама лет эдак двадцати пяти, во всех смыслах привлекательная – эта поездка может навсегда остаться в памяти, что бы ни произошло с тобой потом. И вот, в ожидании счастливой встречи я выхожу из гостиницы на улицу. Первая прогулка по незнакомому городу чем-то напоминает начало новой книги – если с первых страниц не увлечён, дальнейшее может оказаться бесполезной тратой сил, а результат будет скучным и унылым. Похоже, нам было по пути. Эта изящная блондинка вот уже несколько минут маячила впереди меня. Небольшого роста, в белой маечке и обтягивающих стройные ноги синих джинсах, которые поддерживались тонкими помочами, скрещенными посреди спины. Я чуть прибавил шаг, чтобы рассмотреть её лицо. Как оказалось, очень милое личико без какой-либо косметики. Во всяком случае, ничего похожего на макияж я не заметил. Она поглядывала по сторонам, однако интереса в этом взгляде не было, скорее, только скука и, мне так показалось, лёгкая тоска по тому, чего здесь не могло быть никогда и что осталось где-то там, в далёком прошлом, в прежней её жизни. В моём воображении стал постепенно возникать некий сюжет. Вполне возможно, что сюда её закинула судьба, причём закинула явно вопреки желанию. Да мало ли бывает в жизни обстоятельств, которые способны перевернуть жизнь, сделать недостижимыми сокровенные мечты. Не исключено, что ей пришлось покинуть родину в поисках работы. И так случается, этим никого теперь не удивишь. Впрочем, можно предположить и совсем другое. Здесь замечательная природа, горы, чистый воздух… Мне сразу же вспомнилась Пат – Патриция Хольман из «Трёх товарищей» Ремарка. Грустная история, однако возникло ощущение, будто в том, что случилось с этой незнакомкой, без доли грусти и печали тоже, увы, не обошлось. А может быть, всё дело в том, что мне именно этого хотелось? Она не спеша продолжала двигаться по бульвару Эдуара Ре, вот повернула на рю Кло Бе, а я по-прежнему не отставал. В мозгу словно бы крутилась одна мысль, происхождение которой было непонятным. Как складывалась её жизнь в прошлом, я не знал, мог лишь догадываться, предполагать. Но вместе с тем, трудно отделаться от впечатления, будто лицо это я где-то уже видел. Здесь, в Гренобле от силы три часа, даже город осмотреть не хватило времени, и вот ни с того ни с чего возникло это странное видение перед глазами. Да не был я в этом городишке никогда! А потому причину следует искать, прежде всего, где-то там, в тёмных закоулках своей памяти. Вот-вот, ищи! Но как я ни старался разобраться, сам собой напрашивался вывод, что мне эту загадку не решить, не разгадать без подсказки, без какого-то намёка. Так я пытался размышлять, не отрывая взгляда от идущей впереди меня фигуры. Мы миновали поворот на рю Доктор Бали, потом на рю Паланка. Я постарался запомнить названия улиц, чтобы не заплутать, а то ведь ни путеводитель, который взял с собой, ни советы прохожих не помогут. Нет, в самом деле, уж не собирается ли она в таком темпе обойти весь городок, что-то вроде своеобразного послеобеденного моциона? Однако у поворота на рю Мирибель женщина замедлила шаг, и вот уже она сидит за столиком в тени какого-то деревца, я в здешней флоре не очень разбираюсь, и пьёт свой оранжад. Пришлось и мне устроиться неподалёку. Сижу, попиваю красное вино и с видом завзятого туриста поглядываю по сторонам. На вывеске у входа в это заведение значилось: «Restaurant L`Ardoise». Где-то я уже такое видел… Похоже, это и была та самая подсказка, а вслед за ней из памяти возник некий силуэт, знакомый образ – довольно симпатичная девица, с которой я оказался в одной компании во время прошлого визита сюда, во Францию. Но только было это не здесь… Ну да, конечно же, в Каннах, на Лазурном берегу. Пьер, продюсер фильма по моему роману, пригласил её как бы для меня, даже не спросив согласия вероятного партнёра. Да в принципе я не возражал! После нудных переговоров, после затянувшегося на целый день обсуждения сценария почему бы не провести вечерок в приятном обществе. Ужин в ресторане «Ардуаз» удался на славу. Этому способствовало вовсе не меню, здесь почему-то отдавали предпочтение итальянской кухне – магическое действие произвело на меня, как ни странно, внутреннее убранство ресторана. Я ко всему привычен, за свою жизнь посетил не один десяток кабаков, наверняка сотни за три уже перевалило. И роскоши насмотрелся, и безвкусицы. Чего только не видел – массивные колонны, хрустальные люстры, лепнина на потолке или наоборот, зеркальный потолок и убогие пластмассовые стулья… Кстати, в Тель-Авиве есть очень приличный ресторан «Зинк» на улице Карлибах, стильно оформленный, там преобладают тёмно-вишневые и чёрные тона – настоятельно рекомендую! Но тут было иначе. Всё довольно скромно, однако подобрано со вкусом – и мебель, и освещение в залах, и неяркие, в пастельных тонах картины на стене. Рядом с нашим столиком у самого окна стояла тонкая металлическая ваза, а в ней несколько прутиков, что-то вроде вербы – это был простенький муляж, но от него повеяло дыханием весны. Вот так современный интерьер создаёт уют, на что в ином шикарном заведении рассчитывать вовсе не приходится. В моём понимании, Пьер – это типичнейший француз. Достаточно сказать, что его нос похож на клюв какой-то хищной птицы. Собственно, в описании внешности я этим бы и ограничился, но вот манера вести беседу, характерные жесты – всё это однозначно свидетельствовало, что передо мной уроженец Франции, причём наверняка южанин. Если добавить обворожительную улыбку, то на этом портрет можно завершить. Совсем другое дело – Эстер, в недавнем прошлом топ-модель, а теперь актриса и жена продюсера. Что и говорить, такое сочетание вполне способно обеспечить успешную карьеру. Родом она была из какого-то городка в Израиле, однако яркая, я бы сказал, весьма породистая внешность в моём представлении никак не связывались с жизнью на земле обетованной. Скорее уж следовало бы предположить в ней славянские или хотя бы скандинавские корни. Довольно выразительные скулы, симпатичный носик, в общем-то, не идеальной формы, слегка приплюснутый, но тем он и хорош. Это наводило на мысль, что тут не обошлось без негритянской крови. А может быть, кто-то из её дальних предков имел неосторожность подыскать подругу жизни где-нибудь в Тайланде, и затем… Но это всё как бы между прочим, главное в другом. В ней одновременно присутствовали и то, что я назвал бы самобытностью, и полное соответствие стандартам топ-моделей, по крайней мере, в том, что касается роста и фигуры. Могу признаться, что на неё было приятно смотреть, однако не более того, поскольку рисковать дружбой с Пьером я не собирался. Итак, мы сидели за столиком и, продолжая разговор с продюсером и его женой, я время от времени бросал любопытный взгляд на милое существо, сидящее рядом со мной, на ту самую девицу по имени Жанетт. Её участие в беседе ограничивалось лишь односложными возгласами и очаровательной улыбкой. Пожалуй, это было вполне разумным самоограничением с её стороны, поскольку лучше помолчать, чем городить чепуху в присутствии людей довольно хорошо образованных в искусстве. Вначале мы говорили о современной живописи, – Эстер владела популярной арт-галереей, что расположилась по соседству – однако интересного разговора не получилось, поскольку отношение к так называемому «авангарду» у меня весьма прохладное, я этого и не скрывал. Когда же речь зашла о новом фильме, тут и Жанетт дерзнула вставить несколько коротких фраз и, надо признать, обедни не испортила. Так что всё складывалось по привычной схеме: поздний ужин, бессонная ночь и завтрак на двоих прямо в постель – круассаны, персиковый джем, две чашки кофе… Но вот чего я никак не ожидал, так это того, что вместо постели окажусь на концерте трансвеститов и прочей малопочтенной публики, отнюдь не вызывающей у меня положительных эмоций. А дело в том, что после ужина Пьер предложил переместиться в ночной клуб там же, на улочке Ругьер, недалеко от набережной Круазет. Это даже не клуб, а дискотека, заведение, весьма популярное среди здешнего бомонда, и появление там может быть полезным и для него, и для меня. Так объяснил мне Пьер. А я-то, бедняга, даже не подозревал, что судьба будущего фильма как-то связана с моим отношением к местным геям. По правде говоря, очень не хотелось возражать продюсеру и благодетелю по пустякам, тем более что лесбиянок, при определённых условиях, я ещё могу как-то понять. И всё же, когда дойдёт очередь до его претензий к тексту, я это изысканное развлечение ему припомню. Чуть позже у меня сложилось впечатление, что Пьер заманил меня сюда не просто так, то есть наверняка надеялся внушить нечто очень важное. Он был из тех дельцов, которые заранее тщательно продумывают каждый шаг. И вот, расхваливая призывные вопли самца-транссексуала, которые уже несколько минут неслись со сцены, Пьер то и дело поглядывал на меня, словно бы спрашивая: а неужто совсем не возбуждает? Ну, разумеется, я догадался, что это лишь прелюдия к серьёзному разговору. Скорее всего, предложит мне ввести в сценарий нечто не вполне традиционное в том, что касается любви. Подробности я бы не решился предсказать, о его вкусах в этом деле я понятия не имел, но вот что меня в тот вечер беспокоило: какова роль сидящей около меня девицы и не станет ли наше знакомство репетицией того, что он рассчитывает вставить в фильм? Ну, скажем, в одной постели немолодой уже мужик и юное создание, которое окажется совсем не тем, за кого себя вначале выдавало. И вот снимает парик с наголо бритой головы, показывает плоскую грудь и… Нет, не берусь вообразить, как это может быть, однако посещение ночного клуба наводило на мысли крайне неприятные – прежде всего, по поводу того, во что может в итоге превратиться фильм. Впрочем, в этих сомнениях и предположениях я мог слегка перестараться, дав волю фантазии без каких-либо серьёзных оснований. Так ведь у каждого писателя ко всему сущему свой, особенный подход, редко совпадающий с мнением широкой публики. Я даже готов за это извиниться, вот только не знаю, перед кем. Возможно, намёки на нетрадиционную любовь мне тут почудились – чего только не бывает спьяну! А Пьер всего лишь обещал девчонке маленькую роль без слов в обмен на некую, не слишком обременительную для неё услугу. Ну, вы и сами понимаете… Однако продолжения наше знакомство не имело, поскольку после того, как завершилось представление, я, сославшись на усталость, отправился к себе в отель, оставив юную прелестницу Жанетт в недоумении – зачем же приглашали? Она готова была отработать роль, но я и вправду основательно устал. Да, людям вроде Пьера, привычным к этой жизни, всё нипочём, а мне, чтобы прийти в себя даже после недолгой пьянки, а тут ещё и бессонная ночь предполагалась – мне требовалось несколько дней, в течение которых ничего толкового не в состоянии был написать. Вот так всегда, вроде бы занят важным делом, я имею в виду эту слежку за блондинкой, но стоит припомнить кое-какие волнующие события из прошлого, как сразу же забываешь обо всём и начинаешь заново копаться в памяти в поисках внешне малозначительных событий, которые просто обязан был предвидеть. Но так уж случилось… не сбылось. Да чёрт с ними – и с той девчонкой, и с продюсером. Фильм всё же вышел на экраны. Однако главное сейчас в другом. Сказать по правде, общего между той и этой было мало. Вот разве что стройная фигура, но это свойство любой юной леди, обладающей малой толикой привлекательности. Услышать бы её голос, тогда я смог бы распознать, она или не она, хотя и тут шансов было мало. И всё же я решил попробовать, мне была важна её реакция, нужны были ответные слова, даже если услышу только ругань. Я никогда бы не решился на такой шаг там, в Москве, а тут во мне родилась какая-то удаль, бесшабашность. И вот, заранее приготовившись к чему-то, скажем так, не совсем приятному, я крикнул. Я позвал её: – Лулу! Она оглянулась. Испуганно, словно в чём-то сомневаясь, посмотрела на меня… – Мне кажется, вы ошибаетесь, месье. И всё. Ситуация, в общем-то, довольно заурядная. Ну обознался, с кем такого не бывает? Да сплошь и рядом, по десятку раз на дню подобное случается, когда кто-то желает познакомиться с очаровательной девицей. Странно было лишь то, что она ответила по-русски. Кстати, я сразу даже не понял этого, не обратил внимания, только уже потом… И вот ещё: «мне кажется» – как следует это понимать? То ли её и впрямь зовут Лулу, однако она не уверена, что мы знакомы. То ли это не Лулу, однако ей по какой-то неизвестной мне причине не хотелось напрочь отвергать подобную возможность. Словно бы Лулу и не Лулу. Нет, чертовщина какая-то! Видимо, сказалась дальняя дорога, и потому с аналитикой у меня теперь возникли сложности, не исключено даже, что непреодолимые проблемы. И всё же я не мог отделаться от ощущения, точнее, от предчувствия того, что должно произойти, поскольку в этих её словах, в этой короткой фразе мне почудилась надежда. Ну вот, этого следовало ожидать: я что-то зазевался, размышляя о некоторых странностях своего ума, а незнакомка тем временем исчезла, её как бы и не было. В этом лабиринте узких улочек с обилием магазинчиков и крохотных кафе совсем нетрудно было затеряться. Мне оставалось только признать очередное поражение. Напрасно потратив с полчаса на поиски в окрестных переулках, я сел на скамейку в городском саду, закурил привычную «голуазку» и, только сделав несколько затяжек, решился самому себе задать вопрос: а почему же я назвал её Лулу, а не Жанетт? Будь здесь мой обожаемый профессор, знаток человеческих душ, знаменитый психиатр, он бы подвёл под это соответствующую базу, всё бы мне досконально разъяснил. Жаль, что материализация воображения тут не катит, явно не подходит – это понятие, скажем так, не вполне научное. Однако не хотелось бы верить, что всё снова началось, и мне опять в каждой встречной будет чудиться та виртуальная девица, которую увидел в интернете и почему-то назвал странным именем Лулу. Впрочем, для себя я это имя как-то объяснил ещё тогда, вскоре после того, как уже покинул клинику. Однако стоит ли на основе домыслов строить столь смелые гипотезы? Тут надо бы пояснить, что в Гренобле я оказался, потому что собирался написать книгу о Стендале. Собственно говоря, книга должна быть не совсем о нём, но там предполагалось описать события 1812 года, нашествие французов на Москву. Стендаль же, тогда его звали Анри Бейль, оказался то ли свидетелем, то ли участником событий, кому как больше нравится. В те годы он служил интендантом в армии Наполеона. По счастью, и рю Жан-Жак Руссо, где родился будущий писатель, и улица Гектора Берлиоза, где в бывшей городской ратуше устроили его музей – всё это находилось поблизости, в старой части города, где я умудрился потерять Лулу. Итак, ближайшие несколько часов мне придётся посвятить изысканиям, связанным с биографией Стендаля, копаться в архивах, донимать вопросами работников музея... Честно говоря, я не предполагал, что всё так сложится. Думал ограничиться воспоминаниями Стендаля о войне, но как-то сам собой возник интерес и к личности писателя. Конечно же, ещё в Москве я перечитал почти всё из того, что о нём писали. Но каюсь, это меня не очень увлекло. Даже стал сомневаться – ну и зачем за это взялся? И только теперь, оказавшись у него на родине, стал постепенно понимать, что всё было неспроста, что у меня с ним много общего. Вот и обстоятельства чем-то схожи – я имею в виду то время, когда мы начали писать. Падение Наполеона и закат советской власти. Тут дело не в содержании, не в сущности событий, а в том, что оба мы оказались как бы на изломе. Каждому приходилось искать своё место в новой жизни, каждому приходилось выбирать – то ли приспособиться к тому, что есть, приняв это как данность, то ли, отвергая чуждую реальность, жить и творить вопреки всему. Я не берусь судить, насколько мы похожи – для столь определённых выводов заочного знакомства явно недостаточно. Тем более, что отделяют нас друг от друга около двух веков. Однако писатель часть души отдаёт своим героям, и тут обнаруживается немало совпадений. Как и Жюльен Сорель, я тоже всеми правдами и неправдами пытался привыкнуть к новым временам, желая стать одним из тех, кому дозволено пользоваться благами нового порядка. И это несмотря на то, что такой порядок был мне совсем не по душе. Что ж, видимо, поэтому ничего не получилось. Здесь что-то вроде раздвоения личности – как можно одновременно и ненавидеть этих нуворишей, и быть одним из них? Увы, при таком раскладе трагического финала никак не избежать, если не в силах изменить себя. Идти же против всех, плыть против течения – на это способен лишь писатель, да и то исключительно в своём воображении.

eremey: Глава третья. Письмо Ещё в Москве, когда я только планировал поездку, меня попросили разыскать в Гренобле человека. В подробности я не вникал. Единственное, что знал – в начале 90-х он отправился работать по научному обмену в университет Жозефа Фурье, да так там и остался. Мне предстояло всего лишь передать ему письмо, не более того. И вот, на следующий день после приезда в Гренобль я отправился по известному мне адресу. Но это было уже вечером, а первую половину дня я вновь посвятил биографии Стендаля. Дом, где жил месье Фёдорофф, находился близ площади Леон Мартэн, в нескольких минутах ходьбы от гостиницы, где я остановился. Стандартный пятиэтажный дом, построенный в начале прошлого века. Да по большому счёту, ничего особенного, разве что чахлые деревца посреди площади как-то оживляли унылый вид. Судя по всему, на консьержку я произвёл вполне благоприятное впечатление, поэтому без проблем поднялся на второй этаж и, позвонив в дверь, стал ждать, когда же мне откроют. Поскольку ожидание затянулось, пришлось ещё раз позвонить. Только тогда послышались шаги, раздался звук отпираемых замков, дверь отворилась, и передо мной предстал одетый по-домашнему, в линялую футболку и поношенные джинсы, средних лет господин, который с крайним недоумением воззрился на меня. Что было во мне такого особенного, вызвавшего чуть ли не оцепенение у хозяина квартиры, я поначалу и не понял. Он несколько секунд молчал с открытым ртом, но всё довольно быстро разрешилось вроде бы само собой. – Вы извините, но я предполагал, что это жена откроет дверь. Как странно, её почему-то нет дома, – сказано это было сиплым голосом, затем господин прокашлялся и задал вопрос, который удивил уже меня: – Вы не знаете, куда она ушла? Много встречал я разных чудиков, в своём увлечении коллекционированием бабочек или в блуждании по интернету они способны забыть про всё на свете. Но этот немолодой уже затворник, учёный червь превосходил их всех. Можно предположить, что он оставался ещё там, в плену неразрешимых уравнений, недоказуемых теорем или философских размышлений, а потому я для него был всего лишь ненужной, ничего не значащей помехой, случайным прохожим на его пути, нежданным гостем, который для того только и годился, чтобы предъявить ему претензии по поводу отсутствия жены. Что мне оставалось, я постарался как-то его успокоить: – Да никуда она не денется, эта ваша разлюбезная жена? Видимо, зашла к соседке или миттельшнауцера на дворе выгуливает. – У нас нет собаки! – от возмущения «чудик» едва не поперхнулся собственной слюной. – Этого мне только не хватало. И откуда у вас такие мысли? – тут он замолчал, поскрёб в затылке и, тяжело вздохнув, спросил: – Так чем могу служить, месье? Вот с этого и следовало бы начать! Кажется, моя маленькая провокация сыграла свою роль – учёный хмырь начал возвращаться к жизни. Теперь можно перейти прямо к делу: – Позвольте представиться. Владимир Ладыгин, писатель из России. Могу ли я видеть Серж Фёдорофф? При слове «Россия» по его лицу пробежал лёгкий ветерок, даже волосы на голове зашевелились, словно бы среди неприступных окрестных гор нашлась крохотная брешь, через которую сюда прорвалось дыхание далёкой северной страны и вызвало смятение в душе, напомнив о былом. Примерно так я себе это представлял, однако на самом деле всё оказалось гораздо прозаичнее – внизу хлопнула входная дверь, послышались быстрые шаги. – А вот и Катрин! – вскричал обрадованный муж, а вслед за тем посторонился и указал рукой в глубину квартиры: – Да вы проходите, Вольдемар, здесь не совсем подходящее место для беседы. Таким именем меня ещё никто и нигде не называл. Даже надзиратели в клинике так не унижали. Я в этих случаях готов обидчика размазать по стене, но исключительно с помощью сарказма и иронии. Однако дело в том, что, по существу, мы уже были не одни, нас могла услышать дама, та самая Катрин, только поэтому не вполне устроившее меня обращение пришлось ему простить. К тому же, мне надоело уже стоять на сквозняке, на продуваемой ветрами лестничной площадке. Да и мысли были заняты решением возникшей вроде бы из ничего очередной шарады: как можно по звуку дамских каблуков определить личность их владелицы? Пока дама поднималась, мы прошли в гостиную. Серж предложил мне осмотреться, а сам поспешил встречать жену. Здесь и впрямь было много интересного, на что любителю арт-хауса стоило бы поглядеть. Картины и скульптура, какие-то мелкие безделушки и даже мебель – всё это я бы обозначил как ультра-си, если воспользоваться терминологией из мира спорта. Моё пристрастие к стилю «ретро» не позволяло это иначе называть. Как люди тут живут? Да можно ли сохранить душевное равновесие, когда на тебя смотрит этакое подобие то ли разъярённой дикой кошки, то ли ощипанного журавля, лежащего на сковороде? Признаюсь, разгадывание подобных ребусов меня давно уже не увлекает. Последний раз это было на выставке Пикассо в Москве, когда я вынужден был объяснять друзьям смысл чуть ли не каждого творения признанного мэтра. С трудом, но как-то справился. И всё, больше никогда! В прихожей уже раздавались голоса, а я, чтобы как-то разрядиться после всех этих изысков, позволил себе рюмку коньяку из передвижного бара на колёсиках – хозяин, прежде, чем уйти, предусмотрительно его открыл. – Ну вот и правильно, Владимир, не стесняйся! – раздался голос за моей спиной. – Позволь представить тебе мою жену. Катрин, будь добра, поухаживай за гостем. Он писатель, приехал из России. Последние слова я уже слушал, глядя на неё. Я улыбался и, ожидая ответной реакции, не говорил ни слова, молчал, словно бы в рот коньяку набрал. Глядя на меня со стороны, можно было подумать, что незваный гость внезапно оказался в плену галлюцинации. Вот так посетитель Лувра или Эрмитажа, глядя на произведения великих мастеров, вдруг понимает бессмысленность того, что прежде было, в сравнении с тем, что открывается его глазам. Но вот какая странность, Катрин не сделала ни одного намёка на то, что случилось накануне, вчера днём, близ улицы Мирибель, когда я ни с того и ни с сего назвал её Лулу. Память подвела или не хочет отвечать на расспросы мужа? Да, в общем-то, она права. Какая радость ей от столь назойливого ухажёра? Вчера лишь первый раз её увидел и вот уже припёрся в дом. Возможно, так подумала. – Мне очень приятно, мадам! – Бонжур! Будьте здесь, как дома. – Прекрасно! – подвёл итог обмену любезностями Серж. – Теперь и я могу спокойно выпить. Тебе налить что-нибудь, дорогая? – Да, немного белого вина, – проговорила Катрин и посмотрела на меня: – Так чем мы обязаны вашему визиту. Теперь начиналось самое трудное. Я хоть и подготовился немного, однако представлял себе нашу беседу несколько иначе. Есть такие темы, которые не стоит обсуждать в присутствие жены. Нет бы ей задержаться хоть немного или мне прийти чуть раньше… Ну что поделаешь, если так сложилось? Увы, не рассчитал. Кстати, я и не заметил, когда после французского мы успели перейти на мой родной язык. Впрочем, в том, что Катрин родом из России, я убедился ещё вчера, во время первой нашей встречи. Может показаться, что я начал разговор слишком уж издалека, однако надо же мне объяснить, как и почему я появился здесь, в этой квартире: – Несколько дней назад, ещё в Москве, был я в одной компании, на дне рождения у приятеля. Как водится, масса разговоров. После того, как выпьем, каждый начинает хвастать, кто во что горазд. Дамы – всё больше о своих нарядах. Кто-то – о поездке за границу. Художники – о предстоящих выставках или о цене за полотно Ван Гога на лондонском аукционе. Ну а литераторы – само собой, о новых книгах. Упомянул и я о своей задумке, это некое литературно-историческое исследование, связанное с судьбой известного вам писателя, Стендаля. – Так он же в этом городе родился! – не удержался Серж. – В том-то и дело. После того, как я сказал, что собираюсь посетить Гренобль, ко мне подошла симпатичная дама средних лет и попросила передать письмо. Адреса она не знала, сообщила лишь имя и фамилию, но уверяла, что этот человек живёт именно здесь, то есть в этом городке. – Странно, – усомнился Серж. – Могла бы выяснить через интернет, это стоит всего-то двадцать евро, может быть, чуть больше. Ты не помнишь, дорогая?.. – Подожди, Серж, – перебила мужа Катрин. – Так кто же эта дама? – Имени она мне не сказала, да я и не стал через приятелей это выяснять. Просто не видел смысла, меня она не заинтересовала. На следующий день мы встретились в назначенном ею месте, она передала письмо, и мы расстались. Вот, пожалуй, и всё. – История загадочная, – заметил Серж, отхлёбывая виски из стакана. – Так чем же я могу помочь? – А дальше очень просто. Я обратился в адресное бюро, и вот узнаю, что в городе Гренобле зарегистрирован только один Сергей Фёдоров, и это вы. Реакция на мои слова оказалась настолько неожиданной, что я подумал: может быть, ошибся адресом и вместо обыкновенной квартиры попал на приём к врачу-невропатологу и вот имею счастье пообщаться с его давним пациентом. – Да знать не желаю ни какую даму! Откуда вообще она взялась? Чего доброго, станет уверять, что она моя бывшая жена, что у нас страдающий от врождённой патологии ребёнок, который нуждается в деньгах на операцию! – Серж вскочил с места, едва не расплескав спиртное. – Поверь, Катрин, это какая-то мистификация, чья-то злая выдумка. Или страшная ошибка. Я тут совершенно ни при чём! Что уж тут говорить, и впрямь не вполне адекватная реакция. С какой стати он взорвался, даже не узнав о содержании письма? Вот не хватало ещё тут истерики. Если бы не Катрин, я бы, наверное, встал и ушёл, даже не прощаясь. – Успокойся, милый! Это очень просто выяснить, – она обратилась уже ко мне: – У вас это письмо с собой? – Да, конечно. Я вынул запечатанный конверт и протянул его Сержу. Тот не хотел брать, однако, взглянув на Катрин, вынужден был подчиниться. Вот развернул письмо, даже не присев, быстро прочитал и рухнул в кресло, уронив бумагу на пол. Глаза его смотрели в потолок, ещё чуть-чуть и наверняка расплачется. – Так что же там? – этот вопрос задала Катрин. – Взгляни сама… Пока Катрин не торопясь читала, я снова налил себе немного коньяка. Ситуацию слишком непростая, чтобы так, ничего не делая, молчать. Прошло несколько секунд и вот, наконец, Катрин меня спросила: – Вы ничего не знали о содержании письма? – Всё, что мне известно об этой женщине и о письме, я рассказал. Ничего больше не могу добавить. – И всё же необычная история, – промолвила Катрин. – Может быть, вы мне поясните… – Тут речь о том, что Леонид, это брат Сергея, он московский ресторатор, попал в какую-то жуткую историю. В общем, его обвиняют бог знает в чём. – Вы позволите взглянуть? – спросил я Сержа. – Да что ж теперь? Читайте! Он по-прежнему не мог прийти в себя. Ох, уж эти учёные трудяги! В схватке с уравнениями и интегралами они храбры, а вот когда доходит до житейских неприятностей или, не дай бог, до финансовых проблем – тут даже самые смелые из них теряются. Я стал читать письмо. Вот о чём в нём говорилось: «Дорогой брат! Пишу без упоминания имён, чтобы ненароком никого не подставить. Против меня выдвинули обвинение в финансовых махинациях – что-то там раскопали в бухгалтерии… Мне теперь грозит приличный срок… Надеюсь, что ты приедешь и поможешь». – И что вы думаете? – спросила у меня Катрин. – Как вам сказать, я в этих делах не очень разбираюсь. Но очень похоже, что … – Мне тоже показалось, что подделка. – Я не о том. К тому же Серж наверняка знает почерк своего брата. – Да почерк вроде бы его… – промямлил Серж. – Меня только смущают эти многоточия. Видимо, он на что-то намекает, но не решается писать… – Да кто бы сомневался! Я именно так и предполагал, – воскликнул Серж, не дав мне договорить. – Вы только представьте, брат сидит в СИЗО. Вот сволочи! Сначала до смерти довели отца, теперь взялись за сына! Тут было что-то новое для меня, про отца я ничего не знал, поэтому и спросил: – А кто был ваш отец? – Как это кто? – удивился Серж, когда будто я обязан был заранее изучить всю подноготную этого семейства. – Он был довольно известной фигурой среди диссидентов. Да вот же он! Неужели ничего о нём не слышали, – с этими словами Серж снял со стены небольшую фотографию и протянул её мне. – На снимке он слева у окна. Это семьдесят четвёртый год, самый разгар брежневских репрессий. Довольно типичная сцена для тех лет. Судя по всему, кухня обычного многоквартирного дома. Полумрак, закуски, выпивка, табачный дым. И вдруг среди сидящих за столом я узнаю… Да это Митя! Вот уж не ожидал подобной встречи. Как тесен мир! Так Серж – сын Мити? Удивительно, что я сразу этого не предположил. Однако людей с такой фамилией хоть пруд пруди, не станешь же каждого встречного допрашивать: «А вы, случайно, не сын моего школьного приятеля?» Я всё рассматривал фотографию, словно бы вглядываясь в лица, а сам тем временем размышлял о том, стоит ли мне признаваться, то есть стоит ли говорить им о своём знакомстве с Митей. Конечно, приятно иногда встретиться с далёким прошлым, через много-много лет ощутить дыхание того времени, когда был молодым. Но одно дело Митя, а ведь тут всего лишь его сын, о существовании которого я знать не знал, даже не догадывался. Кстати, вот ещё что настораживает: почему-то его не было на похоронах. Я хорошо запомнил лица – людей было не очень много, да и прежняя профессия мне помогла. В чём же причина такого неуважения к отцу? А что если ему пришлось скрываться? Но от кого – от братвы или от закона? Да какая разница! По большому счёту мне это всё равно, однако могла бы возникнуть некая неловкость, если бы Серж поддерживал связь с кем-то из моих одноклассников, близких друзей Мити – они-то, наверное, ещё помнили меня. В общем, после недолгого раздумья я решил признаться. Но тут возник вопрос: а почему та женщина выбрала в качестве посланца именно меня? Случайно ли это? И как мне оправдаться, если Серж заподозрит чёрт-те что? Чем дольше я размышлял, тем больше возникало у меня вопросов. Слава богу, что Катрин с Сержем что-то там обсуждали, не обращая внимания на гостя. Мне даже показалось, что я тут лишний и уже пора откланяться. Но этому помешал вопрос, заданный Катрин: – Так что, вы кого-нибудь узнали? Редкая проницательность для женщины! Хотя, возможно, они почувствовать способны даже то, к чему мы вынуждены пробираться через завалы противоречий, груды аргументов и многие часы напрасно потраченного времени. Увы, надо признать, что интеллектуальные потуги отнюдь не гарантируют нам положительный результат. Однако Катрин как догадалась? – Вы знаете, действительно, вроде бы кого-то узнаю, хотя фамилий и не вспомню. – Это понятно, уже много лет прошло. – Да, честно говоря, я был далёк от этой публики. – Что так? По-моему, порядочный человек обязан активно выражать протест против тоталитарной власти, а не отсиживаться в кустах, когда другие идут на баррикады. – Серж явно напрашивался на то, чтобы его слегка повозили мордой по столу, но я сегодня был не в настроении. На выручку мне пришла Катрин. – Серж, успокойся! Что ты набросился на гостя? По-моему, ты уже забыл, зачем Влад сюда приехал. Я про письмо. Что будем делать? Серж словно бы только теперь сообразил, что он находится в своей квартире, что его посетил незваный гость с печальной вестью. Однако, единственное, на что он был способен, это повторить вслед за Катрин: – Так что же делать-то? – По-моему, не стоит волноваться, – как мог, я попытался его успокоить. – Возможно, всё это просто чья-то злая шутка. Кстати, вы не пытались с ним связаться? – Да нет. Мы давно уж не общались. Серж произнёс это как-то неуверенно, словно бы не решался что-то рассказать. Но я и не рассчитывал на его признание. – Ладно, завтра с утра зайду в интернет, покопаюсь там, кое с кем в Москве свяжусь. Думаю, что к вечеру что-то прояснится. В сущности, эта проблема из тех, которые вполне можно решить. Если ваш брат ни в чём не виноват, есть люди, которые помогут в этом разобраться. – Хорошо бы, а то я совсем расклеился. Если бы не Катрин… – он посмотрел тоскливым взглядом на жену. – Может быть, у вас с братом есть общие знакомые в Москве? Возможно, они что-то знают… Серж несколько смешался, но после паузы счёл необходимым пояснить: – Видите ли, в чём дело. После того, как я не явился на похороны отца… в общем, многие от меня отвернулись. Даже Лёня, – он тяжело вздохнул… – В принципе, мы давно уже чужие, и я мог бы не обращать внимание на то, что с ним сейчас случилось. Однако вы поймите, тут в некотором роде и моя вина. Как-никак я старше его, должен защищать хотя бы младшего, если не сумел спасти отца. Да, грустная история с запоздалым покаянием. Хотелось бы его понять – вот всё же интересно, какие ещё мысли бродят в этой курчавой голове. Кто знает, писателю и это может пригодиться. – А как вы оказались здесь? – Там была тёмная история. Отец занялся книгоиздательством, но сам в этих делах ничего не понимал, поэтому доверился партнёру. Вы помните, что в 90-е творилось? Сплошные наезды и бандитские разборки. Так вот, сначала сын этого партнёра якобы выбросился из окна, потом его самого в подъезде дома застрелили. Отец тогда очень испугался. Брат ещё учился в институте, а я уже закончил к тому времени истфак. В общем, через своих друзей отец нашёл мне работу в здешнем университете, купил эту квартиру, поэтому я и живу в Гренобле. В общем, меня он спас, а самого убили через несколько лет. Паскудная ситуация, я даже на похороны побоялся приезжать… – Серж выпил свой коньяк и зашмыгал носом. – Помнится, я об этой истории где-то читал, но только там было сказано, что утонул. А вы почему-то уверены, что отца убили… – Ну как же, всё к этому сходится. Тогда могли убить и за тысячу баксов, ну а отец с его партнёром… Да что тут говорить, большие деньги всегда связаны с немалым риском. В принципе, на этом мой визит можно было бы и завершить. Письмо я передал, а с угрызениями совести пусть Серж попробует разобраться сам. Однако я не мог оставить в столь непростой ситуации чем-то симпатичных мне людей. Впрочем, к Сержу моя симпатия относилась лишь в очень малой степени. И вот пока я искал повод продолжить разговор, на помощь мне пришла Катрин: – А вы, правда, писатель? – Да, – я развёл руками, словно бы извиняясь. – И о чём же пишете? – Как вам сказать? О разном. Сюжет рождается из отрывочных воспоминаний, потом требуется толика фантазии и немалое усердие, чтобы всё это связать. Но самое главное, надо понимать, зачем ты пишешь, что хочешь людям предложить помимо интересных диалогов и красочных пейзажей. – И что вы предлагаете читателю? – Об этом пусть догадывается сам. – Вот как! – усмехнулась Катрин. – А если не сможет догадаться? – Значит, не сбылось. Пусть ищет себе другого, более покладистого автора. – Не слишком ли жёстко? Насколько я знаю, принято бороться за читателей. – Нет, угождать дурным вкусам я не собираюсь. – Что тут дурного, если человек не понимает? – Вкус не рождается сам собой. Если приучили к незатейливому чтиву, тут можно только посочувствовать. Но часто всему причиной оказывается лень. Лень разбираться, анализировать, сопоставляя факты… – Похоже, вы всё пишете как бы для ума. А что же остаётся для души? – Душа, конечно же, на первом месте. Сначала появляется чувство, затем возникает интерес, и только потом должно появиться желание понять скрытый смысл того, что автор предложил твоему вниманию. – И что же, этот скрытый смысл присутствует всегда? – при этом Катрин как-то странно посмотрела на меня, я даже почувствовал смущение, чего со мной давно уж не было. – Возможно, я неточно выразился. Смысл не всегда понятен, поэтому я и говорю, что смысл скрыт от обычного, не склонного к аналитике читателя. Хотелось бы надеяться, что хоть немного я её разубедил, заставил отказаться от сомнений в искренности моих намерений. Надо признать, что разговор о литературе оказался очень кстати, я словно бы слышал не заданный Катрин вопрос: «А можно ли вам доверять?» Впрочем, убеждать её я не собирался, мне хорошо известно, что суета здесь ни к чему. Я бы с удовольствием продолжил эту тему, но тут вмешался Серж, уже слегка пришедший в себя после потрясения, вызванного тем письмом. Во время разговора о литературе он помалкивал, но вот, наконец, нашёлся, что сказать: – И всё же я не пойму, какое отношение вы имеете к тому, что случилось с братом. Нет, определённо мне сегодня не везёт. Сначала Катрин сомневается в том, что я писатель, теперь вот он… И что прикажете ему сказать, если я сам не очень понимаю причину своего участия в этом деле? – Видите ли, Серж, я могу только предположить, что просто всё совпало. И книга о Стендале, и намечавшаяся моя поездка в Гренобль, и эта женщина, случайно оказавшаяся в той компании. – Выглядит не очень убедительно… – Да я согласен! Но тут, видимо, сыграло роль то, что я писатель. В России писателям принято доверять. Что Достоевский, что Чехов, что Толстой… Конечно же, я не пытаюсь себя сравнивать. Но если бы не эта встреча, скорее всего, ещё долго пришлось бы этой женщине искать способ, как передать письмо. Судя по содержанию, случайного человека об этом не попросишь. – Вот и я о том. Допустим, я могу поверить, что письмо брату удалось передать из камеры, но почему оно попало к вам, а не к кому-то из его друзей? – Могу только предположить, что не хотел их подставлять, он так и пишет. А брат – совсем другое дело, тем более, что вы живёте за границей. В любом случае, какой с вас спрос? – Так-то оно так. Но всё же странно, мы же не виделись с ним с девяностых… Господи, как же давно всё это было! Видя, что хозяин снова загрустил, я поспешил откланяться. Вот не хватало ещё изображать из себя потасканную жилетку, которая только и годится для того, чтобы в неё при случае поплакаться. (в связи с появлением у автора сумасшедшей идеи продолжение публикации откладывается на неопределённый срок)


eremey: Василий Аксёнов о литературе, 2002 год: «Я читал в русской газете интервью французского издателя Антуана Галлимара, который, кстати, завернул мой последний роман, но, к счастью, там другой издатель нашелся... И вот Галлимар говорит: “Славу нашему издательству создали несколько поколений очень сложных писателей. Ни одного из них я бы сейчас не напечатал”. Это нынче международное поветрие. Вообще модернистский роман, роман-самовыражение, байронический, — он же умирает.... К сожалению, это так. Сейчас роман уходит туда, откуда пришел, — на базар. Становится достоянием коммерции — что нормально… Есть, например, писатели, которые пишут методом сказа, но их очень мало… С их книгами очень трудно выйти на переднюю линию продаж. Сказ – это же ирония, а американцы, как ни странно, не любят иронии. Широкая публика не любит иронической интонации… Что до русских переводных книг, то они сейчас в полном загоне. С одной стороны, мы не экзотика. С другой стороны, то, что сейчас возникает здесь в смысле литературы, в Америке никому не интересно читать, потому что эти произведения не соответствуют их стереотипам. Американцы как-то не стремятся к открытию новых видов, а просто чувствуют: это что-то не то, это не соответствует сложившемуся у них образу России — несчастной страны, которая вызывает сочувствие и жалость, но очень скучна». Владимир Колганов о том же, 2014 год: Эх, кабы раньше прочитал, нашёл бы себе более достойное занятие. Если учесть, что наша читающая публика стремится подражать во всём американцам, немудрено, что ей нужны лишь занимательные истории, не требующие напряжения ума. А вот меня редактор упрекала, что продолжение «Лулу» слишком уж гламурно. Однако именно это большинству читателей и нужно! Только желательно, чтобы товар был заграничный – да я и сам предпочитаю носить пиджак «Made in Italy». Один известный физик когда-то заявил, что после семи лет работы надо обязательно сменить тему исследований. Вот и у меня закончился семилетний цикл изучения вкусов столичного читателя. Теперь возникла сумасшедшая идея – кто знает, может быть, получится…



полная версия страницы