Форум » The Best » Highly Likely » Ответить

Highly Likely

eremey: Highly Likely: Булгаков, Путин и 7-е доказательство Автор заранее приносит извинения всем официальным и не вполне официальным лицам – прежде всего, тем из них, кто волею обстоятельств стал прототипом какого-либо персонажа книги, однако начисто лишён чувства юмора. При этом очевидно, что появление некоторых имён и фамилий произошло как бы само собой, помимо воли автора. Автор заверяет, что не имел намерения кого-то оскорбить, поскольку хотел лишь обратить внимание на то, что пренебрежение нравственными нормами может привести к последствиям, сходным с теми, которые описаны в этой книге. Поэтому и выбрано столь необычное название: Highly likely – «весьма вероятно», как подсказывает Google. Жанр романа – отчасти детектив, в дополнение к этому немного научной фантастики, незлобливая сатира, ну и малая толика лирики. Книга основана на реальных событиях весны 2018 года, однако недостаток информации вынудил автора домыслить то, что осталось неизвестным широкой публике. Многие события, описанные в книги, вполне могли произойти, но по каким-то причинам это не случилось. Что же касается седьмого доказательства, то оно должно убедить президента Путина пересмотреть свои приоритеты во внутренней политике. Время покажет, насколько это удалось. Глава 1. Мартовские иды Глава 2. Квартира в Чистом переулке Глава 3. Призрак Шарикова Глава 4. Поповские штучки Глава 5. Альтернатива для России Глава 6. Свидание у Новодевичьего монастыря Глава 7. Предчувствие беды Глава 8. Диверсия в депо Глава 9. Дознание в Большом Козихинском Глава 10. Совет в Хамовниках Глава 11. Дела шпионские Глава 12. Кухонные дебаты Глава 13. Заговорщик на Лубянке? Глава 14. У Воронцовских прудов Глава 15. Последний трамвай Глава 16. «Приземление» Глава 17. Дело Джонсона Глава 18. Правила поведения Глава 19. Пасхальные откровения Глава 20. Писатель на допросе Глава 21. Каждому своё Глава 22. Скандал в Вашингтоне Глава 23. По состоянию здоровья Глава 24. Соратники Глава 25. Аудиенция в Кремле Глава 26. Попрошайка Глава 27. Ток-шоу Глава 28. Главлит или не Главлит? Глава 29. Апрельские хлопоты Глава 30. Посиделки в Черёмушках Глава 31. Плагиат Глава 32. Затишье перед бурей? Глава 33. ДАМ или «не дам»? Глава 34. Три товарища Глава 35. Мытко – вы кто? Глава 36. Знакомые всё лица Глава 37. Реакция на мифы Глава 38. Бедлам Глава 39. SOS Глава 40. Бегство из Бедлама Глава 41. Силки расставлены Глава 42. Визит посла Глава 43. Батман тандю Глава 44. Седьмое доказательство https://www.amazon.com/dp/1720681406/ref=sr_1_3?ie=UTF8&qid=1528056338&sr=8-3&keywords=vladimir+kolganov

Ответов - 18

eremey: Highly Likely: Bulgakov, Putin and 7th proof This is a fantastic, detective story about what happened or could happen in Russia, the UK and the US in the spring of 2018. Many well-known persons became participants of this story, willingly or unwillingly. Everything that is told here, can be taken as a joke or seriously, how anyone will like it. However, the author's intention was to prove a simple truth: disregard for moral principles will lead us to a sad ending. Действующие лица и исполнители: Михаил Булгаков, Владимир Путин, Дмитрий Песков, Владимир Мединский, Михаил Тухачевский, Борис Джонсон, Тереза Мэй, Дональд Трамп, Майкл Пенс, Марк Цукерберг, Хиллари Клинтон, Сергей Лавров, Дмитрий Медведев, Виталий Мутко, члены правительства РФ, руководители российских и британских спецслужб, члены конгресса США, Ольга Белова, Андрей Норкин, Алексей Венедиктов, Ксения Ларина, Михаил Хазин, Геворг Мирзаян, Сергей Марков, Максим Юсин, Николай Платошкин, Олег Барабанов, Александр Никонов, Борис Надеждин, Лев Клейн, Грег Вайнер, овчарка Баффи и другие.

eremey: Глава 1 Мартовские иды В те дни ещё никто не догадывался, что через пару месяцев в Москве наступит небывалая жара. Трудно поверить в такой прогноз, когда идёшь по аллее у замёрзшего пруда, а изо рта вместе со словами вырывается белый пар. Можно подумать, что именно в нём заключён весь смысл произнесённых фраз, однако через несколько мгновений от этих мыслей не останется следа. Впрочем, двое граждан, которые неспешно двигались по аллее, не утруждали себя обсуждением проблем, требующих особого напряжения ума. Первый из них был не кто иной, как Михаил Афанасьевич Булгаков, автор нескольких пьес, одна из которых принесла ему заслуженный успех, а остальные – массу неприятностей. Второй прославился своей повестью о революционных событиях 1905 года в городе Одессе, и вот уже год, как Валентин Петрович Катаев нежился в лучах славы и пользовался кое-какими привилегиями, которые полагались советскому писателю. Как ни странно, темой обсуждения стал «квартирный вопрос»: – Скажи мне, Валя, ну почему такая жуткая несправедливость? – возмущался Булгаков. – Вы все, и Ильф с Петровым, и Олеша, и даже Боря Пастернак, вот-вот получите квартиры в Лаврушинском, а я вынужден затыкать уши, чтобы не слышать того, что творится этажом выше, в квартире этого жалкого стихоплёта Михалкова, который регулярно устраивает попойки чуть ли не до самого утра. – Поговорил бы с ним… – посоветовал Катаев. – Да пробовал, но без толку! Нас с Люсей в гости звал, а мне такое надо? Ты же знаешь, что я люблю работать по ночам… – Ситуация и впрямь паскудная, – согласился Катаев. – Но ты, Мишаня, сам виноват. Надо было написать что-нибудь патриотичное, с твоим талантом это же совсем нетрудно. Тогда б на руках тебя носили! Да что квартира… Особняк бы получил, а в придачу персональный «студебеккер». Ну чем ты хуже Лёшеньки Толстого? – Нет, Валя. Я так не могу… – Ну и дурак! – настаивал на своём Катаев. – В человеке важно что? Не ум, и даже не талант, хотя и это может пригодиться. Главное – умение приспосабливаться. Надо найти в этом всеобщем бардаке… ну, скажем, свою нишу, которая обеспечит тебе достойное существование. – Ты знаешь, Валя, у нас с тобой много общего, – тут Булгаков приглушил голос почти до шёпота. – Вот ты из белого превратился в красного, а у меня это никак не получается. Словно бы внутри сидит зверёк, который заставляет надсмехаться над всеми этими людишками, что мельтешат вокруг. Ну что поделаешь, если кроме сатиры ничего в голову не лезет? – Я тебя понимаю, Миша. Но этот злой зверёк когда-нибудь сведёт тебя в могилу. – Всё может быть. Однако я ещё надеюсь и жду. – Чего?! Собеседники как раз подходили к турникету у выхода в Ермолаевский переулок, как вдруг на Малую Бронную вылетел трамвай. В этом явлении общественного транспорта народу не было ничего удивительного, поскольку трамвай следовал по своему маршруту в сторону Никитских ворот, намереваясь остановиться у другого турникета, близ Малого Козихинского. Однако дальше началось то, что никак не укладывалось в привычную здешним обывателям картину жизни. Внезапно завизжали тормоза, из-под стальных колёс полетели искры, и трамвай встал, как вкопанный. Странность этого события заключалась в том, что на путях не было никаких препятствий, и более того, никому бы и в голову не пришло перебегать дорогу перед несущимся во весь опор трамваем. А всё потому, что улица была пуста, и только два писателя должны были вот-вот выйти на ближайший перекрёсток. То, что случилось позже, придётся описать во всех подробностях, дабы не упустить важные детали, которые могут пригодиться следствию. Итак, распахнулась дверь трамвая, и из неё вышел некто в бриджах, заправленных в хромовые сапоги, а в дополнение к ним была кожаная тужурка, подпоясанная ремнём, на котором висела внушительных размеров кобура. Внимательно посмотрев по сторонам и, видимо, вполне удовлетворившись тем, что удалось увидеть, человек в тужурке обернулся и гаркнул куда-то в глубину вагона: «Чисто!». Весьма сомнительно, что эта реплика относилась к тротуарам, поскольку снежный наст вперемежку с наледью никак не соответствовали стандартам чистоты, принятым в столичных городах. Но вслед за этим в проёме двери трамвайного вагона появился человек в матросском бушлате и в брюках клёш. Более всего прочего внимание привлекала бескозырка с надписью «Балтийский флот» – судя по всему, эта немаловажная часть туалета должна была подчеркнуть решимость её обладателя во всём и всегда добиваться цели. И правда, в нём чувствовалась уверенность в своих силах и убеждённость в собственной правоте, чего так недостаёт в нынешние времена многим людям, даже самым талантливым писателям. «Какая-то важная персона», – сообразил Катаев. Но не успел он поделиться с Булгаковым своей догадкой, как незнакомец уже сошёл по ступенькам на булыжную мостовую и направился к турникету, перед которым от неожиданности замерли писатели. Шёл он слегка вразвалочку, как бывалый моряк, причём левая рука делала какие-то уж слишком длинные махи – не то, что правая, которая была прижата к боку. Знающие люди по секрету поведали Катаеву, что именно так учат ходить агентов ОГПУ-НКВД. Смысл в том, что правая рука не должна болтаться без толку, ей полагается быть в таком положении, чтобы легко можно было достать из кармана наган. Понятно, что внутри у Катаева всё похолодело и даже уши заложило, словно бы уже прозвучал тот роковой, смертельный выстрел. Мысленно он начал составлять текст некролога, надеясь, что не ему будет предназначена пуля – в конце концов, это же Булгаков вслух заявил о своём неприятии советской власти. Раз виноват, пусть отвечает! Но вот энкавэдэшник в брюках клёш подошёл и вопреки мрачному прогнозу не стал ни в кого из писателей стрелять, а напротив, улыбнулся и обратился к ним со следующими словами: – Извините меня, пожалуйста, за то, что прервал вашу увлекательную беседу, однако вы не могли бы подсказать, какой же теперь год? – Осенью будем праздновать двадцатилетие Великого Октября, – услужливо подсказал Катаев, уже пришедший в себя после недавнего испуга. – Эх, опять лоханулись на двенадцать лет, – с досадой пробормотал матрос. – Ну что ж, когда вернёмся, сделаем оргвыводы, – и выразительно посмотрел на того, что в кожаной тужурке. Тот сразу же достал блокнот и сделал в нём какую-то пометку. – Что ж, всякое бывает, особенно если речь идёт о сложной технике, – посочувствовал Булгаков, в отличие от Катаева сразу сообразивший, что к чему. – Однако позвольте поинтересоваться, с какой стати вы сказали про «опять»? Тут надо пояснить, что Михаил Афанасьевич проштудировал всего Уэллса прежде, чем сочинить «Роковые яйца». Читал он и «Машину времени», а потому слова этого балтийского матроса не вызвали у него ни изумления, ни, тем более, испуга. – Вы это о чём? – матрос видимо ещё прикидывал, какое наказание он назначит тем учёным мудрецам, которые закинули его совсем в другие времена, не туда, где он задумал побывать. – Ах да, двенадцать лет, – и почему-то ехидно улыбнулся. – Так ведь с революцией большевики напутали! Им же ясно сказали, что по всем раскладкам она должна состояться в октябре семнадцатого, а тут какой-то умник предъявил расчёты, всех переубедил, ну и выступили в пятом. Результат известен – чуть не завалили дело. – То есть вы утверждаете, что всё заранее в истории расписано? – скорчил недоумённую гримасу Валентин Катаев. – А вы как думали? – парировал матрос. – К примеру, когда меня утверждали в должности, всё в точности сошлось. И мой предшественник полностью исчерпал свои возможности, и цены на нефть изготовились к подъёму, да и зарубежные товарищи единогласно решили поддержать. Правда, потом горько пожалели, но это к делу не относится. Куда важнее, что через двенадцать лет я снова был на коне, так что всё строго по науке. А вот теперь эти олухи царя небесного снова просчитались – я ведь им ясно говорил, что мне нужен двадцать пятый год! Про нефть и про какого-то предшественника никто из писателей ничего не понял, однако нельзя же демонстрировать своё невежество. Поэтому последовал вопрос: – Но зачем вам понадобился именно двадцать пятый год? – Ну как же, Михаил Афанасьевич! – воскликнул матрос, обращаясь к Булгакову. – Разве вы не помните, когда «Собачье сердце» написали? Да-да, в марте того самого года. И не успели Катаев с Булгаковым проронить хотя бы слово, как незнакомец, пройдя через турникет, взял их под руки и повёл обратно, на аллею у Патриаршего пруда. – Кстати, вы тут говорили про умение приспосабливаться, – эти слова были адресованы Катаеву. – А ведь у меня, как это ни странно, такая же судьба, но только совсем наоборот. Всё дело в том, что я из красного вынужден был превратиться в белого. Булгаков с интересом посмотрел на незнакомца, в то время как реакция Катаева куда более соответствовала текущему моменту – в таких обстоятельствах надо либо бежать к ближайшему телефону-автомату на Садовую, либо позвать постового, что всегда дежурит у сберкассы на углу Малого Козихинского и Бронной. Вполне логично, что Валентин Петрович для начала сделал попытку освободить свою руку, но не тут-то было – хватка у незнакомца была, как у борца дзюдо. – Напрасно испугались, Валентин Петрович, я вас не провоцирую. По сути, я иностранец, поскольку не являюсь гражданином Советского Союза. – Ах, иностранец, – эти слова Катаев произнёс с явным облегчением, к которому примешивалась малая толика зависти. – Тогда понятно, тогда совсем другое дело. Вам, как иностранцу, здесь можно всё… Даже носить форму балтийского моряка и отовариваться в Торгсине за валюту. Иначе отреагировал на слова незнакомца Булгаков – он криво усмехнулся и сказал: – Послушайте! Но всё это уже было… И иностранец, и трамвай… – Да-да, я читал, – согласился матрос. – Однако заметьте, на этот раз обошлось без отсечения головы и прочих мерзостей. В глазах Катаева снова возник испуг, поскольку несведущему человеку трудно понять, какая может быть связь между иностранцем, гильотиной и трамваем. Тем временем Булгаков поморщился, словно бы проглотил кусок несвежей осетрины, и продолжал своё: – И какая необходимость всё снова начинать? – Не знаю, что вы имеете в виду, но я здесь по другому делу. – Вряд ли я смогу вам чем-нибудь помочь. – Вот тут вы ошибаетесь. Но об этом поговорим чуть позже, в более подходящей обстановке. Судя по всему, между незнакомцем и Булгаковым складывался некий альянс, а Катаев мог оказаться третьим лишним. Пора было это прекратить: – Послушайте, милейший, – вскричал Катаев. – В конце концов, это неприлично! Сначала бесцеремонно вмешались в наш разговор, а теперь... Я уж не говорю о том, что вы с Михаилом изъясняетесь какими-то намёками. Виданное ли дело грозить мирным гражданам убийством, да ещё таким варварским способом, как отделение головы от тела! Кто вам дал такое право? Незнакомец отступил от писателей на шаг и посмотрел в глаза Катаеву. – А не вы ли, дорогой товарищ, как-то в компании сказали: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки»? – Про шляпу и ботинки говорил, не спорю, потому что был изрядно пьян, – растерянно произнёс Катаев. – Но при чём здесь это? – При том, что бывают обстоятельства, когда вроде бы испробовал все средства, а нужного результата нет. И вот тогда не остаётся ничего другого, как… – тут незнакомец потянулся к карману своего бушлата. – Нет! Этого мы вам не позволим! – вскричал Катаев, ожидая новой пакости от иностранца. Однако всё обошлось, поскольку вместо нагана иностранец достал из кармана визитную карточку и протянул её Булгакову. Там значилось: «Чистый переулок, дом 6, квартира 31. Спросить Владимира Владимировича». В мозгу Булгакова как бы сама собой возникла некая последовательность слов: «Владимир, Влад, Володя… Воланд! Неужели снова?»

eremey: Глава 2 Квартира в Чистом переулке Расставшись с иностранцем, писатели ещё долго бродили по аллеям у Патриаршего пруда, обсуждая вероятные причины недавнего события, причём Катаев не исключал возможность массовой галлюцинации. Однако ему так и не удалось ничего узнать про отрезанную голову, о которой говорил начитанный матрос. Булгаков явно что-то знал, но по какой-то причине не желал углубляться в эту тему. Позже, по дороге домой, Катаев перебрал в уме сюжеты всех известных ему пьес, романов, фельетонов и рассказов, а заодно припомнил десяток оперетт из репертуара одесских и московских мюзик-холлов, но так и не обнаружил ничего. Ну разве что казнь Марии-Антуанетты… Вот только трамвай тогда оказывается ни при чём. Булгаков тоже был изрядно озадачен, однако «мистическому писателю» – так он назвал себя в одном из писем Сталину – не пристало забивать себе голову предположениями о том, каким конкретно образом эта странная личность в брюках клёш перенеслась из прекрасного далёка в нынешние гнусные времена. Куда больше Булгакова занимал вопрос: «зачем же я ему понадобился?» Ночью он почти не спал – и работать не мог, и сон не шёл – только ворочался с боку на бок. А наутро принял единственно верное решение: воспользоваться приглашением иностранца и узнать всё из первых рук. Чёрный костюм, галстук бабочкой, лакированные штиблеты – именно так Булгаков одевался, когда ходил на приём к американскому послу. Вот и теперь он постарался не ударить в грязь лицом, однако Люся не хотела отпускать одного, и пришлось долго и нудно объяснять, оправдываться, что не к любовнице собрался, а по важному делу, мол, не исключено, что от этого визита зависит и его личная судьба, и судьба России. Кто знает, возможно, он был недалёк от истины. Из Нащокинского до Чистого переулка пешком не более пятнадцати минут, если идти быстрым шагом – всё лучше, чем тащиться на Большую Садовую, в дом Пигита. К счастью, новоявленного Воланда не устроил прежний адрес штаб-квартиры, хотя не исключено, что всё совсем не так, и этот иностранец не имеет никакого отношения к потусторонним силам. И вот Михаил Афанасьевич стоит перед тем самым домом, где он не раз бывал, где был любим и где его любили. Ну а потом всё кончилось, потому что к власти пришли большевики. Сейчас не хотелось об этом вспоминать, хотя было бы занятно, если бы иностранец обосновался в той самой квартире на втором этаже… Но нет, пришлось подняться этажом выше – там на массивной дубовой двери с номером 31 красовалась медная табличка, где значилось: проф. Д.А. Бурмин. «До чего ж у него всё сложно! То оказывается матросом, то иностранцем, а теперь вот – известный всей Москве врач-терапевт. Как-то несолидно для Воланда – скорее уж, глубоко законспирированный вражеский агент». Остановившись на этой версии, Булгаков нажал на кнопку дверного звонка. Прошло, наверное, несколько минут, в течение которых в голове Булгакова одно за другим возникали кошмарные предположения, вплоть до того, что это провокация НКВД, на которую он по наивности поддался. Однако уже поздно было отступать, даже несмотря на то, что, так и не успев дописать роман, можно оказаться в Матросской тишине или в Лефортово. Но вот, наконец-то, дверь открылась, и перед ним возникла, заслоняя по ширине весь дверной проём, по виду, деревенская баба, однако в зелёном облегающем трико. Чем-то она напоминала только что вылезшее из болота земноводное, скользкое и мерзкое. Булгакову даже захотелось повернуть назад, однако не потому, что чего-то испугался – его вдруг ошарашила мысль, что если уж его Гела превратилась в это чудище, вряд ли стоит ожидать чего-то позитивного от предстоящей встречи. И словно подтверждая эту мысль, в щель между дверным косяком и зелёным трико просунулся некто в чёрной рясе и с козлиной бородой: – Свят, свят! Никак дьявольское отродье к нам пожаловало, прости Господи! – и, притопнув ножкой, взвизгнул: – Не пущать! – Не встревай, отче! Я сама с ним разберусь, – отмахнулось «земноводное», не отрывая цепкого взгляда от лица Булгакова. – Вы, гражданин, записались на приём? – Нет, но… – Тогда подайте заявление в установленной форме. Мы внимательно его рассмотрим и направим в профильное ведомство. А через месяц получите… – Отлуп! – гаркнул отче и заржал. – Послушайте! Но он сказал, что я могу… – попробовал возразить Булгаков. – Гражданин! Всё, что вы можете, это решаем мы. – И давайте не будем! – поддакнул тот, что в рясе. – Не советую нарушать общественный порядок… – Да-да, пройдите, гражданин! Тётка уже закрывала дверь, но тут из глубины квартиры раздался чей-то строгий голос: – Кого ещё там принесло? Вслед за этим зелёное трико куда-то испарилось, и в проёме двери возник тот самый, то ли личный секретарь, то ли охранник, который вместе с иностранцем катался на трамвае. Здесь можно было разглядеть его во всей красе: глаза чуть навыкате, шатен, над верхней губой что-то похожее на усы… Жаль, что не щёточкой – ему бы это больше подошло. На этот раз он был в цивильном сюртуке, едва прикрывавшим волосатую грудь, а бриджам предпочёл семейные трусы. – Здрасьте, здрасьте! – приветливо осклабилось знакомое лицо. – А мы вас заждались. Я вот даже успел вздремнуть, поскольку, знаете ли, все эти поездки, перелёты отнимают много сил. Да вы проходите, он вас сразу примет. Подумалось, а не стоит ли повернуть назад? Не дай бог, если иностранец надумает выйти к нему в одних кальсонах. Кто знает, может, у них принято так встречать гостей. Но вот Михаил Афанасьевич уже в гостиной, и не успел он оглядеться по сторонам, как где-то за стеной торопливо вдарили куранты, и точно с двенадцатым ударом дверь, видимо, ведущая в кабинет, распахнулась настежь, а затем в комнату, на ходу делая отмашку левою рукой, вошёл тот самый матрос, на поверку оказавшийся почему-то иностранцем. Надо признать, что в чёрном костюме английского покроя он смотрелся ничуть не хуже, чем в бушлате. – Добро пожаловать! Очень рад! Как добрались, не заплутали? – Благодарю, – вежливо ответил Булгаков. – Я ведь здесь уже бывал, правда, в квартире ниже этажом. – Да-да, мне рассказывали… Там жил какой-то князь, а вы вроде бы ухаживали за его женой. Или всё это неправда? «От него ничего не скроешь, – мысленно обругал себя Булгаков за то, что лишнего наговорил. – Теперь понятно, зачем он выбрал этот дом. Видимо, полагает, что здесь меня можно брать голыми руками». И потому ответил кратко, ничего не объясняя: – Увы, это грустная история. – Ну, в жизни всякое бывает, – согласился иностранец, – и далеко не всегда нам удаётся должным образом распорядиться своими чувствами и мыслями… Да вы присаживайтесь, чувствуйте себя как дома, – и указал на одно из двух кресел, стоявших у стены. «Легко сказать – как дома! Но можно ли так чувствовать себя, если не знаешь, чем это рандеву закончится? Тем более что неизвестно, кто здесь гость, кто квартирант, а кто хозяин, не говоря уже о тех субъектах, что поначалу встретили у входной двери». Так размышлял Булгаков, усаживаясь в кресло. Понятно, что единственный выход из подобной ситуации – поставить вопрос, что называется, ребром: – Позвольте спросить, как мне теперь вас называть? Владимир Владимирович или Д.А. Бурмин? – Ах, вы об этом, – усмехнулся иностранец. – Так ведь Бурмину выпала горящая путёвка в Кисловодск. Пусть попьёт водички, подлечится, пока мы с вами разговариваем. А то ведь, если ненароком донесёт о нашей встрече, потом хлопот не оберёшься… – Это исключено, – уверенно возразил Булгаков. – Врач, давший клятву Гиппократа, не способен на такую подлость. – Как бы не так! Я по секрету вам скажу, что через год в Москве будет проходить судебный процесс против нескольких врачей. Якобы преступная группа во главе с профессором Плетнёвым свела в могилу товарищей Менжинского, Куйбышева и даже Максима Горького, что уж совсем недопустимо. Так вот, этот Бурмин выступит на процессе в качестве эксперта и будет утверждать, что врачи намеренно использовали вредную методику лечения. – Я вам не верю! – вскричал Булгаков, вскочив на ноги. – Этого не может быть! – Может, не может… – пожал плечами иностранец. – Вы сядьте и успокойтесь. Скоро сами всё увидите! Кстати, через год, прочитав об этом событии в мартовском номере «Известий», вы заново перепишете главу о бале сатаны. «Врёт или не врёт? А если врёт, зачем ему всё это надо?» Булгаков растерянно смотрел на своего визави, но так и не сумел найти ответ. Видя такую реакцию, иностранец решил уйти от скользкой темы: – Ах да, чуть не забыл про ваш вопрос… Признаться, это вечное «Владим Владимыч» вот у меня где, – и он постучал ладонью по затылку. – По двести раз на дню приходится такое слышать. «Господин президент» тоже не годится в данном случае, поскольку я здесь неофициально. Так как же быть? Мысленно согласившись с тем, что доверительной беседе не способствуют столь явные излишества, как «ваше высокопревосходительство» или «дорогой товарищ», Булгаков предложил: – Может быть, мессир? – Ваш намёк понятен, – рассмеялся иностранец. – Но нет, это не годится. – И после короткого раздумья: – А как вам «мэтр»? – Честно говоря, «мэтр» я приберёг бы для себя… – Вот незадача! Тогда, может быть, обращаться просто по фамилии? Например, товарищ Иванов, или Петров... Нет, пусть будет Путин, мне эта фамилия больше нравится, – назвавшись Путиным, он загадочно улыбнулся и подвёл итог: – Будем считать, что договорились. Булгаков не возражал. В его голове одно за другим пронеслись словосочетания «великий путь», «путеводная звезда» и почему-то «путь в никуда». «Ладно, посмотрим, что из этого получится». – Однако я всё же не пойму, чем заслужил подобное внимание к своей персоне. – Вы правы, самое время перейти к делу, – согласился Путин. – Прежде всего, я должен рассказать, откуда прибыл. Собственно говоря, адрес всё тот же, столица нашей Родины Москва, точнее Кремль, а вот время, как вы уже догадались, совсем не то, что значится теперь на календаре. – Вероятно, тоже март, – предположил Михаил. – Вы правы, но… – Путин со значением поднял указательный палец, – Но март 2018 года! «Эк куда его занесло! Из следующего тысячелетия к нам, к безропотным, послушным бедолагам, живущим по заветам Ильича. И что ему здесь надо?» Прыжку во времени на восемьдесят с лишним лет Булгаков ничуть не удивился, но было бы куда разумнее отправиться не в прошлое, а в будущее. Если есть какие-то трудноразрешимые проблемы, глядишь, там бы что-нибудь и подсказали люди, достигшие значительного совершенства в духовной и иных полезных сферах. Но следующая мысль поразила его своей простотой и очевидностью. С какой стати эти глупые, лицемерные, алчные людишки, озабоченные своими личными делами, вдруг станут строить общество, в котором правят умные, честные, талантливые люди? Скорее уж наоборот! Неужели всё так и случилось?


eremey: Глава 3 Призрак Шарикова – Вы правы, Михаил! Если всё так пойдёт, то в будущем нас ничего хорошего не ожидает. И нашу страну, и остальной мир… Путин словно бы читал чужие мысли или отвечал на вопрос, который прочитал в глазах Булгакова, и продолжал: – Как же этого не допустить, как предотвратить сползание человеческой цивилизации в бездну невежества и варварства? Большевики попробовали применить силу, чтобы создать нового гомо-сапиенс, который следовал бы кодексу строителей коммунизма. Однако ничего не получилось, потому что человек живёт инстинктами, которые заставляют его лгать, воровать, предавать друзей. И всё ради того, чтобы обеспечить достойную жизнь себе и своим потомкам. – Так что же делать? – Честно говоря, не знаю. Иногда я просто в отчаянии! Ежедневно убеждаюсь, что все мои усилия заставить людей жить честно не достигают своей цели. Всё напрасно! Страна избавилась от большевиков, людям предоставлены права, которые и не снились вам в прежней, монархической России. А в результате что? К примеру, мы отдали под суд одного проворовавшегося чиновника, на смену ему пришёл другой, но вскоре выясняется, что он ничем не лучше. Просто эпидемия какая-то! Причём все только твердят: «Дай! Дай!» А где я возьму им столько денег? Тем более что часть выделенных средств наверняка пойдёт не на дело, а в их собственный карман. Ну можно ли так не любить свою страну?! Этот весьма эмоциональный монолог поразил Булгакова. Его не удивило даже то, что с ним столь откровенно беседует человек, облечённый высшей властью. Он иногда представлял себе, как говорит со Сталиным, но к Сталину можно обратиться только с просьбой, а тут возникло впечатление, что от него самого ждут полезного совета. В разные времена он знавал многих людей, недовольных своим правительством, но чтобы верховная власть сама признавалась в собственном бессилии… Такого он не ожидал. Чем же Булгаков мог ответить? Посоветовать подать в отставку? Однако понятно, что проблема гораздо глубже, и её так просто не решить. Ведь у главы государства тьма-тьмущая советников, а он зачем-то прилетел сюда. Чего ж ему здесь надо? – Я так и не понял, чем могу помочь. Путин, видимо, пытаясь собраться с мыслями, провёл ладонью по лицу и пробормотал: – Что-то я совсем расслабился. Там, – он показал куда-то в сторону, – там не могу себе ничего подобного позволить, поскольку стоит только дать слабину, как тут же ворюги подомнут под себя Россию. Этого допустить нельзя! – он замолчал, выразительно посмотрев на Булгакова. – И что же делать? Сталин решал проблему жёстко, однако эффект был кратковременным. К тому же в нынешние времена такие методы не популярны. Но вот один из моих помощников предложил весьма радикальный способ воздействия на человека с целью улучшения его природы. Вы знаете, мне поначалу показалось, что он сошёл с ума. Потом посоветовался с учёными. Говорят, такое в принципе возможно, но потребуется очень много времени. Дай им только денег, а результат никто не гарантирует! – усмехнулся Путин. – И тут попалась на глаза та ваша повесть, где некий профессор... – Но вы же знаете, что с Шариковым ничего не получилось. – Просто неудачно выбрали объект для опытов. Но если он смог собаку превратить в плохонького человека, так уж наверняка сумел бы из человека средних способностей сделать гения, а честного гражданина создать из подлеца. – Послушайте! В конце концов, это же вымысел, фантазия! – Позвольте вам не поверить, Михаил. Наверняка у профессора Преображенского был прототип. Вы хоть и врач по образованию, но совсем другого профиля. Уверен, что тут не обошлось без участия специалиста по евгенике. Или я не прав? – Да, был такой, – чуть помолчав, сказал Булгаков. – Мы познакомились ещё в восемнадцатом году. Стыдно признаться, но после расставания с княгиней я увлёкся морфием… А потому что не было больше никаких сил! Но однажды понял, что стою на краю могилы. И вот поехал в Москву, где мне посоветовали обратиться к Михаилу Кутанину. – И что же? – Он убедил меня заняться литературным творчеством. Сказал, что всю свою боль, свои переживния я должен переложить на плечи выдуманного человека. Пусть он теперь и мучается! И знаете, мне это помогло. С тех пор и пишу. – Я вас поздравляю, но нельзя ли ближе к делу, – попросил Путин. – Через три года, когда я перебрался в Москву, однажды встретил его здесь, в Чистом переулке. Он жил в соседнем доме. Понятно, что специалисту-наркологу было интересно узнать о результатах применения своей методики лечения. Мы несколько раз встречались, и вот однажды в разговоре… Но тут я должен пояснить, что в двадцатые годы Кутанин увлекался эвропатологией, изучением генетических корней гениальности и её связи с психопатологией, опубликовав по этой теме ряд статей: «Бред и творчество», «Гений, слава и безумие». Его идеи я позже попытался использовать в своём романе… – Михаил! Не испытывайте моего терпения! – вскочив с кресла, закричал Путин, да так, что зазвенели хрустальные подвески в люстре, а под Булгаковым закачалось кресло, причём в буквальном, а не в переносном смысле. – Что вы всё о себе, да о себе? А тут страна буквально корчится в судорогах накануне катастрофы! На этот жуткий крик в гостиную вбежали двое – секретарь, который был по-прежнему в трусах, и отче в рясе. Отче размахивал золочёным крестом, а секретарь, видимо, схватил то, что было под рукой – это был гипсовый бюстик Сталина. Булгаков обратил внимание на это произведение искусства, когда проходил через прихожую, однако не мог предположить, что кому-то в голову придёт использовать его в качестве оружия. Оружием пролетариата, как известно, был булыжник. Оружием дворянина – шпага. А тут чья-то голова… – Вас только не хватало! Брысь! – рявкнул Путин. Прислуга в одно мгновение исчезла за дверью, а Путин опять уселся в кресло. – Вот с кем приходится работать! – сказал он, понемногу приходя в себя. – Кругом подлизы, прихвостни и приживалы, верные до тех пор, пока кормлю с руки. Ну хоть бы одно дело сумели довести до конца! Нет, всё приходится делать самому. Только теперь Булгаков понял, как трудно управлять огромным государством, в особенности, если тебя окружают такие люди. Подумалось: «Да на его месте я бы спился!» – Если вы не против, я продолжу, – Булгаков сделал вид, что ничего не произошло. – Так вот, «гений, безумие и бред», эти понятия имеют непосредственное отношение к теме. Ко времени нашей последней встречи Кутанин уже не верил в то, что с помощью лекарств или гипноза можно вылечить любого человека, например, склонного к убийству или к воровству. Позже, переехав в Саратов, он всерьёз занялся проблемой улучшения человеческой породы. Мне неизвестно, сумел ли он чего-нибудь добиться. Ну а тогда, в Москве, он только высказал несколько идей, которые, так или иначе, сводятся к физическому воздействию на человека. Это может быть и пересадка каких-то органов, и хирургическое изменение их структуры. Но повторю, что всё это не более чем предположения, догадки, которые годились только для того, чтобы положить их в основу сюжета моей повести. – Жаль, а я-то рассчитывал на что-то более конкретное, хотя бы намёк, который позволит двигаться в верном направлении, – совсем было расстроился Путин. – Но почему бы вам не обратиться непосредственно к Кутанину? Возможно, у него появились новые идеи. Правда, до Саратова неблизкий путь. – Да, на трамвае туда не доберёшься, – согласился Путин, – а самолётом воспользоваться не смогу, поскольку здесь я в сущности никто, без полномочий, без должности, без имени. – Это довольно странно, – в мозгу Булгакова снова закопошился червь сомнения. – Вы способны перенестись через века, но лишены возможности передвигаться по России. – Проблема в том, Михаил, что завтра к вечеру закроется окно во времени, надо будет возвращаться домой, так что с Кутаниным я не смогу переговорить. – Ну тогда в другой раз полетите. – К сожалению, всё сложнее, чем вам кажется. Это самое окно, то есть «обратимая кротовая нора» по терминологии наших физиков, открывается примерно раз в двенадцать лет, причём только ни три дня. Я в этой науке не силён, но учёные утверждают, что происходит это в пик наивысшей солнечной активности, которая сама по себе ничего не значит, поскольку является лишь следствием более сложных процессов во Вселенной. Кстати, идея перемещения во времени возникла ещё в советское время, а мы её только доработали. – В будущее летать не пробовали? – полюбопытствовал Булгаков. – Было такое, но лучше бы мы этого не делали! – Неужели всё так плохо? – Хуже не придумаешь! Представляете, правит на Земле машина, называют её Супермозг, а всякие там Швондеры и Шариковы надзирают за людьми. Что интересно, жизнь сводится к получению наслаждений всеми доступными путями – для этого созданы необходимые условия, огромная, разветвлённая индустрия развлечений, причём всем этим можно пользоваться, не выходя из собственного дома. Проблема в том, что все сыты и довольны, и не желают ничего менять. Люди ведут себя, как свиньи, присосавшиеся к корыту со жратвой. Даже рожать детей эти люди разучились, за них это делают специальные машины-инкубаторы, но только если возникла потребность компенсировать падение численности населения Земли. – Ужасно! Но книги, книги… – Книг не пишут, да и читать давно все разучились. – Не могу поверить! Это же конец всему! – Я тоже не верил, пока мне не предъявили доказательства. Вот поэтому и хлопочу о том, что надо что-то срочно менять, иначе будет поздно. – Ну а такие люди, как профессор Преображенский или доктор Борменталь? Неужели и они… – услышанное настолько потрясло Булгакова, что в его мозгу смешалось всё, и персонажи его произведений, и эта жуткая реальность, которая наступит через много лет. – Есть версия, что часть людей предвидела эту опасность и вовремя покинула планету. – Возможно, основали поселение на Луне? – Вот это вряд ли, воздуха не хватит. Хотя всё может быть… Но представляется более реальным, что они отправились в полёт по Вселенной в поисках иной цивилизации. Ищут, но вряд ли когда-нибудь найдут, – Путин помрачнел, но через несколько мгновений вдруг встрепенулся: – Что это мы всё о грустном? Ладно, если с Кутаниным не получилось, ещё что-нибудь придумаем. А вот не могли бы вы помочь ещё в одном очень важном деле? Видите ли, одна из моих дочерей мечтает получить ваш автограф. Так как? – лукаво улыбнулся Путин. Булгаков был слегка ошарашен. – Мне конечно лестно, однако стоило ли ради моего автографа совершать такое рискованное путешествие? – А почему бы нет? – удивился Путин. – У нас теперь в моде одиночные плавания на яхте вокруг света и прочие экстремальные виды спорта. Да вот и вы пишете свой роман о сатане… Это ведь тоже риск, но он вполне оправдан, потому что через тридцать лет роман переведут на многие языки и будут издавать тысячными, миллионными тиражами! Приятно слышать, когда тебя так хвалят, хотя и с явным опозданием. Самое важное для писателя, чтобы его читали, ну а всё остальное к этому приложится. Но тут возникла неувязка. – Простите, я не знал… Надо было принести хотя бы афишу «Дней Турбиных», но, увы, не ожидал, что так получится. Может быть, вы захватили что-то из моих книг, чтобы я там расписался? – Это невозможно! – покачал головой Путин и, видя недоумение Булгакова, пояснил: – Видите ли, Михаил, рукописи, как всем известно, не горят, но книги не выдерживают перемещения в прошлое. Страницы превращаются в труху. – Почему так? – А вы представьте, что на вашем столе лежат рядышком и недописанная рукопись «Мастера и Маргариты», и пахнущая типографской краской книга с тем же названием. Это же абсурд, это против всякой логики! Тут нечего было возразить. Однако как же быть с автографом? – Пожалуй, я распишусь на одной из этих книг. Булгаков указал на книжный шкаф, и, подойдя к нему, стал перебирать книги, все с золотым тиснением на корешках. И наконец, нашёл. – Вот то, что нужно! Гоголь, это мой любимый писатель. Если не возражаете, я распишусь на первой странице «Мёртвых душ». Думаю, хозяйской библиотеки не убудет. Путин поморщился. – А чем вам не нравятся «Вечера на хуторе близ Диканьки»? Я когда-то зачитывался этими рассказами. «Мёртвые души»... это слишком мрачновато. – Извольте, – Булгаков достал другую книгу. – Кстати, а как зовут вашу дочь? – Это неважно, – сказал, как отрезал, Путин. «Видимо, и впрямь у них не всё в порядке, если детей скрывает от народа. При Сталине всё гораздо проще». Пришлось написать так: «На добрую память от автора. 22 марта 1937 г.». И поставил подпись.

eremey: Глава 4 Поповские штучки – Ну что ж, Михаил, – воскликнул Путин, принимая из рук Булгакова драгоценную книгу, – после деловых переговоров пора бы и перекусить, чем бог послал. Прошу к столу. Булгаков уже понял, что на сей раз обойдётся без черепов, наполненных чьей-то кровью, но вместе с тем хотелось бы, чтобы осетрина была нужной свежести, не как в Торгсине на Смоленской. Тут отворилась дверь, и под звуки свадебного марша вошли всё те же – во главе процессии была тётка в зеленоватом выцветшем трико, которое частично прикрывал жёлтенький передник. Перед собой она катила тележку, на двух ярусах которой расположились тарелки с осетриной и лососиной, баночки с паюсной и красной икрой, маслице на отдельной тарелке, немного зелени и конечно хлеб нескольких сортов. За ней секретарь вкатил ещё одну тележку, сплошь уставленную бутылками, причём все этикетки были на иностранных языках – Булгаков смог рассмотреть только французское «Бордо», но водки почему-то не было. «Неужто всё везли с собой? Или заранее запаслись валютой?» А в завершение этого торжественного шествия в столовую вступил отче – размахивая паникадилом, он скоренько произнёс то ли какую-то проповедь, то ли застольный тост, дожидаясь, пока будут расставлены тарелки. Это бессмысленное бормотание вполне резонно Булгаков пропустил мимо ушей. Но вот прислуга удалилась, и можно приступать к трапезе. – Всё свежее, – успокоил Путин. – У нас в трамвае есть отсек с холодильной камерой. – Так что же, вы оттуда прямо на трамвае? – А почему бы нет? Вот если бы на Патриарших приземлился бронированный президентский лимузин или ещё какая-то нездешняя машина, вы можете представить себе, что бы было? В этих словах Булгаков уловил здравый смысл, поэтому ничего другого не оставалось, как сесть за стол и прицепить на шею белую салфетку с вензелем «ВП». Как ни странно, Путин ничего заграничного не пил, если не считать пива из бутылки с этикеткой «Eisenacher Wartburg Pils». – Забавная надпись, вы не находите? Рот Булгакова был забит паюсной икрой, поэтому он не сразу ответил, тем более что надо было что-нибудь этакое сообразить, только бы не обидеть важную персону. – Да-да, возникают необычные ассоциации. – А вот меня это веселит! Вроде бы посылают меня куда подальше, но я продолжаю гнуть свою линию вопреки всему. В этом противостоянии есть спортивный азарт… Хотя пиво тут конечно ни при чём. – Любопытно, о чём немцы думают, когда пьют нашу водку. – Вообще-то они предпочитают пить шнапс «Kirschwasser». Русская водка вызывает у них грустные воспоминания, но это будет уже гораздо позже. Ну а в ваше время, в 37-м, наверное, уже мечтают о грядущем Drang nach Osten, но уверяю вас, ничего хорошего это им не принесёт. Прискорбно то, что за восемьдесят лет почти ничего не изменилось. Они по-прежнему боятся русского медведя и надеются нас приручить. Кстати, – воскликнул Путин, – у меня созрел отличный тост: «За Русь! За нас, непобедимых!» За это и впрямь следовало выпить, не взирая на политические реалии, на монархов и вождей, а также на прочие приметы времени. Ничто не вечно, а вот Россия остаётся навсегда. После второго бокала «бордо» Булгаков осмелел: – Мне тут подумалось… Ведь у нас с вами много общего. Я служил в Белой армии, а теперь вот пытаюсь приспособиться к жизни при Советах. Вы верой и правдой служили советской власти, а теперь вынуждены обслуживать её врагов. – Это не так! – Путин чуть не поперхнулся кусочком лососины. – Вы просто боитесь в этом признаваться… – Михаил! Не увлекайтесь! Мне некого бояться… – Да я вас ни в чём не обвиняю. – И на том спасибо! Ладно, давайте объясню, – промокнув рот салфеткой, Путин продолжал: – Прежде всего, никого я не обслуживаю. Но дело в том, что в нынешних обстоятельствах нельзя иначе. Большевики проиграли, поэтому нужно искать новые пути, новые идеалы, новые способы управления страной, экономикой, людьми. – И поэтому заигрываете с попами? – Да чем же наш отче вам так не понравился? – удивился Путин. – Ну обложил при встрече для порядка, а в остальном он совершенно безобидный, крошки со стола не украдёт. – Зачем же красть, если для него всё и так бесплатно? Путин насупился и замолчал, видимо, обидевшись за своего попа. Конечно, Булгаков мог бы извиниться, но… – Послушайте, я ведь родом из семьи священника. В конце прошлого века и в Карачевском, и в соседнем, Ливенском уезде – что ни священник, то либо Покровский, либо же Булгаков. Будьте уверены, в нашей семье соблюдались все установления православной церкви – и говение постом, и посещение храма. А по воскресным дням отец читал вслух всей семье Евангелие… – Ну это уже слишком! – согласился Путин. – А вы чего хотите? Если уж принимать христианскую веру, так надо соблюдать каноны. Ну а подержать свечку в церкви на Рождество или на Пасху… это, знаете ли, профанация и ни что другое. В других обстоятельствах Путину стоило распорядиться, чтобы наглеца выставили вон. Но тут он вроде бы на птичьих правах, да и как-то неудобно обижать Булгакова, он и так от власти пострадал. А потому, внешне никак не проявляя раздражения, сказал: – Я не собираюсь никого ограничивать в правах. Вы можете говорить всё, что угодно, но если у кого-то есть желание посещать церковь, пусть будет так. И я вот тоже иногда… – Надеетесь получить искупление грехов? – Да у меня вроде бы их не так уж много… – хлебнув пива, Путин помолчал, словно бы перебирая в памяти все свои неблаговидные поступки, и сказал: – Видите ли, Михаил, тут всё куда сложнее. В прежние времена люди знали, за что страдают, за что идут в бой. Сначала был популярен девиз «За Веру, Царя и Отечество!», потом – «За Сталина!», «За победу коммунизма!». Но вот избавились от большевиков, и что теперь предложить взамен? Булгаков на минуту задумался. – Вы наверняка знаете, что я по убеждениям монархист, поэтому прежний девиз меня вполне устраивал. Только в слова «За веру!» я вкладывал иной смысл. Я верил и продолжаю верить в великое предназначение русского человека, а вы настаиваете на том, чтобы я верил в Бога… – Да ни на чём я не настаиваю! – возразил Путин. – Однако не все люди обладают такими знаниями и интеллектом, как мы с вами. Они нас просто не поймут, им нужно что-нибудь попроще! – Я так не думаю. Нравственность, духовность, вот наш идеал! А вы предлагаете некий эрзац, который проповедуют лицемерные попы… Булгакову не удалось договорить, поскольку распахнулась дверь, и в комнату, размахивая золочёным крестом, вбежал всё тот же отче. Рухнув на колени перед Путиным, он завопил: – Владим Владимыч! Благодетель наш! Гони ты эту сволоту взашей, чтоб духу его здесь не было! Глянь! Глянь, это же Антихрист! Да что тут говорить, это же он церковь священномученика Ермолая на Козихинском спалил! Доколе же мы будем терпеть унижения от всякого отребья?! – и отче зарыдал, уткнувшись в подол длиннополой рясы. Сцена была достойна пера Уильяма Шекспира. Булгаков уже готов был аплодировать, но Путин торопливо встал, подошёл к отче и не без труда поднял его массивное тело с колен, приговаривая: – Ну будет тебе, не принимай так близко к сердцу. Выпей нарзану, тогда сразу полегчает, – затем подвёл заплаканного отче к столу и потянулся к кока-коле, поскольку нарзана на столе не оказалось. Однако отче его опередил. Схватив бутылку коньяка, он опрокинул её в фужер, и не успел отреагировать на это действо Путин, как отче залпом выпил. Затем секунду помолчал, удовлетворённо крякнул и завопил: – Слышу! Слышу! Благодать по телу разливается… Путин оторопел. Только и смог сказать: – Отче, ты хоть не позорь меня перед писателем… Но того уже нельзя было остановить: – От них всё зло, от этих самых писак! Льва Толстого от церкви отлучили, так они теперь из всех щелей, как тараканы, повылазили. Ентот и вовсе, Христа в своём романе юродивым изобразил… «Ну, не совсем так. Однако только блаженный или лицемер мог утверждать, что доброта способна победить зло без использования силы». Но вслух Булгаков ничего так и не сказал, предоставив солировать этому пройдохе в рясе. – Отец родной! – тем временем кричал отче. – Сил моих больше нет! Под нож бы всю эту писанину! Ну а писак в теплушки запихнуть, и прямиком на Колыму! – Отче, ты у меня договоришься! – пригрозил Путин. – Это же тянет на статью! – Ан нет! – возразил служитель культа. – Я теперь не под вашей юрисдикцией… – Вот ты как заговорил! – вскричал Путин и дважды хлопнул в ладоши. Тут же вбежали секретарь с тёткой и уволокли подвыпившего отче с глаз долой. – Так бывает, когда теряешь связь со своим народом, – философски заметил Путин. – Стоило только покинуть родину… Нет, не хочу больше об этом говорить, – и, помолчав немного, предложил: – А не перейти ли нам в кабинет? Вы что предпочитаете, чай или кофе? – Зелёный чай, если позволите. – Прекрасно! Хотя бы в этом мы с вами совпадаем… «Однако ведёт себя точь-в-точь, как Воланд. И свита вроде подходящая, за исключением попа. Поп здесь явно ни к селу, ни к городу! Вместо попа могли быть взять с собой кота». И только Булгаков подумал о коте, как вдруг… Нет, никто не замяукал, а потому что в прихожей послышался собачий лай. – Это привели с прогулки мою овчарку Баффи, – видя испуг на лице Булгакова, пояснил Путин. – А вы что же, предпочитаете котов? Я почему-то так и думал.

eremey: Глава 5 Альтернатива для России За чаем не говорили ни о попах, ни о котах. Булгаков всё собирался задать один вопрос, но вот, наконец, решился: – Я хотел спросить, но никак не удавалось… Есть ли в вашей России писатели уровня Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого? Путин задумался. – Вы знаете, много их было и в Ленинграде, и в Москве, даже в Сибири талантливые литераторы появлялись. Но почему-то всё ограничилось примерно двадцатью годами, ещё в то время, когда существовал СССР. Ну а теперь… – Путин тяжело вздохнул. – Честно говоря, не знаю, что сказать. В наше время особенно популярно незатейливое чтиво. К примеру, дамские романы, детективы и фантастика. Вот и моя жена когда-то увлекалась, пока не разошлись. – Ну а сами что-нибудь читаете? – Ох, знали бы вы, сколько мне приходится читать! – рассмеялся Путин. – Докладные записки, сводки, сообщения, обзоры… Но если говорить о художественной литературе, то перечитываю классику. – А современные писатели… Неужели таланты среди них перевелись? – Тут дело вкуса… – Однако вкус можно воспитать, причём и хороший, и дурной. – И кто же способен воспитать у нашей молодёжи хороший вкус? – Издатели, литературные критики… – Это вряд ли, – усмехнулся Путин. – Видите ли, Михаил, у нас в стране рыночная экономика. Поэтому печатают то, что находит спрос. Ну а критики… критики не критикуют, а только хвалят. Это и понятно, поскольку они живут на то, что платят им издатели. – Не могу поверить, что до этого дошло. – Увы, так и есть, причём не только здесь, в России, но и за её пределами. – И вы спокойно об этом говорите? – Я-то в чём виноват? Предлагаете мне самому писать романы и рецензии? – Боже упаси! – Впрочем, вы правы, проблема достаточно серьёзная. Я даже министра культуры в поездку прихватил… Да где ж он там запропастился? Путин хлопнул в ладоши, дверь отворилась, и вошёл некто в кирзовых сапогах, кожаной куртке с капюшоном и парусиновых штанах на ватной основе, на которых были легко различимы следы чьих-то зубов. Поклонившись Путину, он зыркнул глазом на Булгакова, и сказал: – Простите, Владим Владимыч, не успел переодеться, – и сел поодаль. – Ну как там Баффи? – поинтересовался Путин. – Никого не покусал? – Нет-нет! Вёл себя вполне корректно. Правда, иногда лаял на прохожих. Путин закивал головой: – Он у меня так натренирован. Видимо, и здесь полным-полно этих либералов. Хотя мог подобным образом отреагировать и на «Тройной одеколон». – Ничего такого не было. У меня нюх тоже неплохой. «Судя по всему, так оно и есть», – предположил Булгаков. – Тут вот в чём дело, Ростислав! Михаил Афанасьевич настаивает на том, что мы обязаны более активно работать с читателем, воспитывая в нём хороший вкус. Ты можешь подготовить план мероприятий? – Уже всё есть, Владим Владимыч! И план, и его реализация, и результат. – А результат-то где? – поинтересовался Путин. – Да вот же! За вас на прошедших выборах проголосовали почти семьдесят семь процентов. – Я ему про Фому, а он всё про Ерёму! – Ну как же! Люди с плохим вкусом не пойдут за вас голосовать. – Да ты пойми, речь о читателях, а не об электорате. – Так ведь, Владим Владимыч, у нас неграмотных давно уж нет! Каждый, кто за вас голосовал, когда-то что-нибудь читал. – Ты договоришься до того, что я тебя уволю! – чувствовалось, что Путин на пределе. – Позвольте мне! Булгаков счёл за благо вмешаться в эту перепалку во избежание нежелательных последствий. На пост министра он не претендовал, однако можно было посочувствовать Путину, если он вынужден полагаться на таких чиновников. – Я хочу напомнить о том, что мы обсуждали полчаса назад. Речь шла о возможности улучшения человеческой породы. Увы, наука здесь пока бессильна, поэтому ведущая роль в этом деле должна принадлежать культуре. – Что вы имеете в виду? – поинтересовался Путин. – Хорошие книги, кинофильмы… – Что значит «хорошие»? – возмутился министр. – В наших директивных документах нет подобного критерия. Ценность книги определяется реализованным тиражом, ну а для фильмов есть другой показатель – количество зрителей. Тех, что пришли в кинотеатры. – Надеюсь, только тех, кто досидел до конца? – спросил Булгаков. – Это не предусмотрено. Мы судим по количеству проданных билетов. – Вот как! – теперь уже удивился Путин. – Выходит, я ушёл с фильма Михалкова через полчаса, буквально отплёвываясь на ходу, а вы меня записали в почитатели этого «таланта»? – Владим Владимыч! Мы примем меры! Но в штате министерства пока нет нужного количества единиц, чтобы поставить их на выходе из всех кинотеатров. – Дурдом! – процедил сквозь зубы Путин. – А вы, Михаил Афанасьевич? Что можете нам предложить? – Мне кажется, достоинства произведений искусства должны оценивать опытные эксперты, критики. Но вы говорите, что у вас их нет… – Да есть они! Только теперь другие времена. Теперь музыку заказывает тот, у кого есть деньги. Вот они и пляшут… – Владим Владимыч, мы финансируем культуру в полном объёме, в соответствии с бюджетом. – Погоди, Славик! Речь ведь не о том, – отмахнулся Путин и обратился к Булгакову: – Так что вас не устраивает? – Но вы же сами сказали, что вынуждены читать классику… – Господь с вами! Никто меня не принуждает, просто она мне больше нравится. – В том-то и дело! Если бы в продаже появлялись книги такого же уровня… – А что я могу поделать, если их не пишут?! – завопил министр. – На самом деле, пишут! – возразил Булгаков. – Не могут не писать! Я по своему опыту знаю, каково это ходить по издательствам и всюду получать отлуп. А всё потому, что неизвестного автора не станут покупать. – Славик! – распорядился Путин. – Надо срочно навести порядок. – Владим Владимыч! У нас в России только частные издательства, я не могу им приказать. К тому же издательская отрасль проходит по ведомству Минкомсвязи. – Это почему? Разве литература не относится к искусству? – Так уж повелось, Владим Владимыч. – Неужели нельзя как-то повлиять на этих частников? – Если только по линии спецслужб… – Не мели чепуху! Путин задумался. – Что же это получается? Талантливые писатели у нас есть, но мы о них ничего не знаем. Так или не так? – обратился он к Булгакову. – Увы, лишь немногим авторам удаётся найти влиятельного покровителя. Лев Толстой пробился в люди благодаря Некрасову. Другого Толстого обласкали лишь за то, что он бросил сытую Европу, чтобы угождать большевикам. Юрий Герман добился благорасположения Максима Горького. Борис Пильняк… тот очаровал и Горького, и Луначарского. Но для этого нужны какие-то особенные качества. – Так, Славик! – Путин ткнул указательным пальцем в своего министра. – Вот возвратимся домой, и займёшься этим делом. На Горького ты конечно не потянешь… Ну что ж, хотя бы ознакомься с тем, как работал товарищ Луначарский. – Владим Владимыч! – взвизгнул Ростислав. – За что мне такое наказание? Когда же мне руководить, если с утра до вечера буду беседовать с этими писаками. Их тьма-тьмущая! – Иди, работай! И завтра же план мероприятий мне на стол! «Пустые хлопоты! – огорчился Булгаков, глядя вслед уходящему министру. – Этому до Луначарского, как до Луны!» Путин тем временем опять задумался. – Послушайте, Михаил. Допустим, появятся у нас хорошие книги, кинофильмы, театральные постановки. Это всё прекрасно, замечательно! Но сколько же лет пройдёт, прежде чем мы получим нужный результат, прежде чем убедимся, что у нас в стране возникло новое поколение людей? Людей высоконравственных, которые не воруют, не крадут, ответственно относятся к своим обязанностям, а не кричат на каждом углу о своих нереализованных правах. – Это будет нескоро. Но другого пути нет! – подвёл итог Булгаков.

eremey: Глава 6 Свидание у Новодевичьего монастыря Уже смеркалось, когда Булгаков вышел из дома в Чистом переулке. В голове рождались, исчезали и снова возникали интересные мысли, и хотелось поскорее сесть за стол и взять в руки перо. Тут подошёл трамвай, который шёл на Большую Пироговскую, но, утомлённый многочасовой беседой с Путиным, Булгаков не обратил внимание, что едет не в ту сторону, а по дороге и вовсе задремал… Вдруг заскрипели тормоза, и что-то болезненно ударило в лоб, словно бы трамвай наткнулся на препятствие. «Авария? Вселенская катастрофа?!» Впрочем, во сне чего только ни привидится. Когда Булгаков открыл глаза, он обнаружил, что за окном ночь, трамвай стоит у Новодевичьего монастыря, ну а в вагоне ни души. И только некто с растрёпанными, соломенного цвета лохмами склонился над его лицом, выражая неподдельное сочувствие: – Как себя чувствуете? Не ушиблись? А я было подумал, что всё, кирдык… Что ж это вы, милейший? Негоже спать по ночам в трамвае, так ведь не проснуться можно. И никакой Путин вам не поможет... Блондин продолжал что-то говорить, однако странное сочетание нестриженой головы и английского акцента заставило Булгакова усомниться в реальности происходящего. Самое верное средство – это ущипнуть себя, что и попытался тут же сделать. Но в темноте ненароком промахнулся… Раздался дикий крик, и англичанин вывалился из трамвая на заснеженную мостовую. Сидя прямо на снегу, он потирал израненную ляжку и причитал: – Вот так всегда! Узнаю русских! Ты к ним с открытым сердцем, а они… Теперь уже Булгаков вынужден был выражать сочувствие: – Вы извините, это случайно получилось. Вам помочь? Нестриженный аж подскочил на месте. – Что? Кому вы это говорите? Мы не нуждаемся в вашей помощи. Мы сами готовы кому угодно помогать! – и уточнил, скорчив презрительную рожу: – Но только не России. «С чего бы это? Может быть, сбежал из Кащенки? Впрочем, судя по элегантному двубортному редингтону, скорее дипломат или кинорежиссёр. Где-то накачался виски или пивом и вот теперь бродит по ночной Москве, пугая редких пассажиров и прохожих. Хотя, кто знает… Не исключено, что всё это всерьёз». Так размышлял Булгаков, а затем спросил: – Так чем русские перед вами провинились? – Ну как же! Вы разве не знаете, что ваши эмигранты мрут у нас, как мухи. – А мы-то тут при чём? – My God! Как это при чём? Разве вы не поняли, что Путин это сатана? Точь-в-точь вылитая копия Воланда! – Я бы так не сказал, – возразил Булгаков, хотя время от времени и у него возникали такие подозрения. – Да что тут говорить, не вы ли Шарикова превратили в бродящую собаку? – Ну, было дело, написал роман… – Ага! – вскричал англичанин и тут же весьма изящно перескочил на другую тему. – И что вы лично за это получили? Вас и травили в печати, и книги ваши отказываются издавать, вас даже не пускают за границу! Да что говорить, другой на вашем месте давно бы руки на себя… – но спохватившись, замолчал на полуслове. – Что поделаешь, такова реальность, – тяжело вздохнув, признал Булгаков. – Впрочем, вам-то какое дело до всего этого? Вы, простите, кто? – Борис, – последовал лаконичный ответ. – Это который? – Джонсон. – Не слыхал. – Так я и говорю! Тёмный, необразованный народ! Зачем вы лезете туда, куда не просят? – Вы про трамвай? – Не смешно! Это явно не английский юмор, – поморщился нестриженый. – Я говорю про Сирию, про Украину. Зачем вы аннексировали Крым? – Крым наш! – вскричал Булгаков. – И останется нашим навсегда. – Ну вот, и этот начитался кремлёвских методичек! И сколько они вам заплатили? – Мне деньги платит не Кремль, а Большой театр… – Ага! Очень ценное признание! Оказывается, и театр вы превратили в филиал Кремля. Или он подчиняется Лубянке? – Не порите чушь! – Булгакову стоило огромного труда, чтобы удержаться в рамках приличий. – При чём тут Кремль? При чём Лубянка? И какое отношение к России имеет эта Сирия? Там же французы теперь правят, – и криво усмехнувшись, добавил: – Если не умеете пить, сидите дома и помалкивайте! Вам должно быть стыдно! Страна Шекспира и Байрона, а тут… На этом выяснение отношений следовало бы закончить, но, судя по всему, англичанин имел какой-то план: – Зря вы так! Я ведь желаю вам добра. Цивилизованный мир должен заботиться о талантливых писателях, – тут он прищурил глаз. – Хотите, сделаем вам Нобелевскую премию? «Вот неожиданный поворот! А что, если не врёт?» К этой приятной мысли примешивалось недоумение: «Я ведь ещё не дописал "Мастера и Маргариту"… Нет, это явно преждевременно! И что они ко мне пристали? То Путин, то этот непричёсанный. Что, других писателей у них нет?» Однако на всякий случай поинтересовался: – А что взамен? Куда вы меня тянете? – Ах, поверьте, Михаил! Тут нет никакого криминала. Так, сущая безделица. Дело в том, что наша разведка доложила, будто вы пишете роман. – Допустим. – Так вот, не могли бы вы слегка подкорректировать сюжет? Ну чтобы мастер с Маргаритой нашли приют не в домике под вишнями, а непременно в Англии. Как вам такая мысль? – Даже и не знаю. А что, разве в Англии вишни не растут? – Растут, растут! – радостно воскликнул Джонсон. – Более того, сорт «Tai Haku» был завезён в Японию из графства… как его… Ах да, Уилтшир! – Япония тут при чём? – Вы правы, бог с ней, с этой Японией! Проблема в том, что в вашем романе об Англии сказано слишком уж расплывчато, туманно. Кстати, и про лондонский туман могли бы написать так, чтобы всем всё стало понятно. Ну вот, к примеру, – и Джонсон процитировал: – «Маргарита тихо подъехала по воздуху к меловому обрыву. За этим обрывом внизу, в тени, лежала река. Туман висел и цеплялся за кусты внизу вертикального обрыва, а противоположный берег был плоский, низменный». Ну что вам стоит указать, что это берег Темзы? «Действительно, почему бы нет, если человек так просит. Меня от этого не будет, а у читателя не будет возникать вопросов. Можно даже указать улицу и номер дома…» Но вдруг Булгаков спохватился: – Постойте, но вы же сами говорили, что в Англии эмигранты из России мрут… – при этих словах он ощутил, как холодок пробежал по его спине. – Клятвенно обещаю, что вас… простите, мастера это не коснётся! – взмолился Джонсон. – Мы даже поставим полисмена у ворот. Но если всё-таки такая неприятность вдруг произойдёт, определим в самую лучшую больницу. «Ничего себе, приятная перспектива! Было желание обрести покой, а тут предлагают полежать под капельницей». – Нет, Англия не подойдёт! – сказал, словно бы отрезал. Нечёсаный враз переменился в лице, выпятил нижнюю губу и смерил взглядом писателя с ног до головы. И даже белобрысые лохмы Джонсона теперь выглядели так, как будто прикрывали маленькие рожки. «Вот этот точно похож на сатану, – к такому выводу пришёл Булгаков. – Словно бы прикидывает, умещусь ли в гроб, и не надо ли меня слегка укоротить. Да вот и кладбище тут неподалёку. Место для погребения почётное, никто не спорит, однако хотелось бы ещё пожить». – Ладно, – процедил сквозь зубы Джонсон. – Нет так нет, ничего тут не поделаешь. Вспомните про меня когда-нибудь, но будет поздно, – и добавил уже более миролюбивым тоном: – Ведь вы же с Украины, вы киевский! Чего вам за Москву цепляться? – Мне и здесь не так уж плохо. – Чёрт с вами! Счастливо оставаться! – сказал, не глядя на Булгакова, сунул ему в руку визитную карточку и сгинул в темноте. «К чему бы это? Может быть, какой-то знак? Стоило появиться на Патриарших этому трамваю, тут всё и началось! И почему этот Джонсон упомянул о Путине? Неужели англичане тоже шляются во времени туда-сюда? И уж совсем неправдоподобно, чтобы Путин появился здесь только для того, чтобы побеседовать со мной». Чем дольше Булгаков размышлял, тем больше возникало у него вопросов. Он тяжело вздохнул и пошёл по Пироговке к дому № 35а, где снимал квартиру. И только дойдя до него, сообразил, что на дворе теперь 1937-й год, и живёт он в Нащокинском переулке, а не здесь. Вот до чего доводят эти нежданные встречи с посланцами из другого времени! Ну что ж, придётся пешком тащиться на Пречистенку, поскольку трамваи, к сожалению, уже не ходят.

eremey: Краткое содержание глав 7-32 Как выяснилось, в Москве возник заговор с целью отстранения Путина от власти. Борис Джонсон должен сделать невозможным возвращение Путина из прошлого. Путин связывается с руководителями спецслужб, и начинается расследование… Путину удаётся возвратиться в Москву, прихватив с собой Джонсона. В Москве расследование продолжается. В этом Путину помог писатель и аналитик Егор Сурков. В знак благодарности Путин назначает его своим советником по литературе. Егор знакомится с Катей, она становится его помощницей… В Вашингтоне намерены сместить Трампа, а в Лондоне – избавиться от Джонсона. https://www.amazon.co.uk/s/ref=sr_pg_1?rh=n%3A266239%2Cp_27%3AVladimir+A.+Kolganov&ie=UTF8&qid=1529945846

eremey: Отрывок из главы 20 С утра, зайдя в свой рабочий кабинет, Путин вызвал секретаря: – Как там дела в министерстве культуры? – Биографию Луначарского министр уже проштудировал. Сегодня намерен вызвать на допрос… пардон, на собеседование одного писателя. Тот вроде бы предложил новую версию начала Руси. – Интересно! И где же он отыскал это начало? – По моим данным, в Паннонском море. – Это ещё что такое? – Говорят, на территории Венгрии… – Что за чушь! Насколько я знаю, там бывают наводнения, но только после весеннего разлива рек. – Прикажете дать ему отлуп? – Да нет, пусть попытается доказать, а там видно будет. – Я передам. Тем временем, министр культуры, обложившись книгами, сидел в кабинете, располагавшемся в бывшем особняке Лианозова – это шикарное здание стало украшением Малого Гнездниковского переулка. Даже столь относительная, почти мистическая близость к богатому нефтепромышленнику поддерживала в министре ощущение собственной значительности, хотя предпочтительнее был бы кабинет Сечина на Софийской набережной. Книги понадобились для того, чтобы наглядно опровергнуть новую версию происхождения Руси – если бы не указание Путина, который настоял на регулярных встречах с малоизвестными писателями, а также с теми, кого решительно отвергли все издательства, он не стал бы тратить драгоценное время, чтобы доказывать то, в чём убеждён. А верил министр в то, что Русь была всегда, и никакие скандинавы, прусы, аланы или руги не могли поколебать его твёрдую уверенность, основанную на том, что русских от всех прочих отличает крайне важная черта – наличие в их организме лишней хромосомы. Саму хромосому он пока не видел, однако считал, что она обязана существовать, иначе невозможно объяснить ни стойкость русских солдат ещё со времён перехода армии Суворова через Альпы, ни победное шествие Великого Октября, ни создание уникальных боевых ракет, несмотря на вражеские санкции. И вот этот писака перед ним. Судя по внешности, и не скажешь, что он своей теорией решил перевернуть историю огромной страны. – А вам не кажется, что вы слишком много на себя берёте? Сотни профессионалов на протяжении трёхсот лет пытались решить эту загадку, но всё без толку. И тут вдруг появляется некий дилетант, историк-любитель и заявляет, что все прежние теории следует отправить в топку, и только его теория верна. Да кто вы такой, господин Сурков? Примерно то же пришлось выслушать Егору, когда пригласили выступить в Институте российской истории, входящем в состав Академии наук – он так и не понял, то ли это был Учёный совет, то ли семинар по узкой теме. Важно то, что любой его аргумент встречали в штыки, причём в качестве опровержения ссылались на монографии и статьи, написанные докторами наук и академиками. Видимо, их труды и лежали сейчас перед министром. В общем-то, возмущение историков было понятно, поскольку результатом принятия его версии начала Руси стало бы сомнение в необходимости существования этого академического заведения. Мог ли Егор надеяться на понимание со стороны министра? Ничего другого ему оставалось, ведь под лежач камень вода, как известно, не течёт. Тем временем министр продолжал: – Вот вы поспешили опубликовать книгу, причём не в России, а за рубежом. Мало того, что ни с кем не посоветовались, но обратились за помощью к американцам! Вы что, не читаете газет, не знаете про санкции против нас? В другие времена вас бы привлекли к ответственности за измену Родине! – Ну вы и скажете, Ростислав Владимирович! – А вы как думали? За опрометчивые действия в столь непростой международной обстановке нужно отвечать. – Санкции я не одобряю, но вот ведь получается, что американцы готовы публиковать труды своих врагов, а у нас друзей выставляют за порог издательства. – Весьма некорректное сравнение! Там речь идёт об экономике, а у вас о книге. – Так вы считаете, что литература не нужна? – Да нет! Как можно? – министр вспомнил о разносе, который ему устроил президент, и слегка смягчился. – Но вы и нас, пожалуйста, поймите! Писателей много, за всеми не уследишь… Вот и вас обидели. – Не в обиде дело. Жаль, что публикуют завиральные статьи, а мою, достаточно аргументированную, отвергли. – Так давайте, назначим экспертизу! Есть у нас подходящий институт… Вот, нашёл… Институт российской истории. Как раз то, что вам нужно. – Был я там. – И что? – Отклонили статью. – Ну вот видите! – обрадовался министр, и зачем-то покопавшись в шевелюре, спросил: – Послушайте, а нет ли у вас кого-нибудь в президиуме академии наук? Кстати, вы нашему Владику Суркову не родня? – Бог миловал. – Ну зачем же так? Он человек влиятельный, у него большие связи, мог бы посодействовать. А в данном случае… даже и не знаю. – Но вы-то сами… – Поймите, дорогой товарищ, я ведь должностное лицо, я не имею права самолично решать подобные вопросы. Для принятия решения нужен кворум. Да можно ли переступить через академию наук! Она и без того на ладан дышит, – министр сделал скорбное лицо. – В принципе, конечно, я мог бы кое-что, но ведь слухи нехорошие пойдут. С чего это я потворствую неизвестному писателю? Впрочем, не стану продолжать, вы и сами понимаете. Не так ли? – Что ж мне остаётся? Президенту написать? – Ой, это ни к чему! Его секретариат письмо переправит мне, и всё опять пойдёт по замкнутому кругу. Вам это надо? – Нет. – Вот и прекрасно! – Ростислав Владимирович и не пытался скрыть своего удовлетворения. – Хорошо, что мы друг друга поняли. А посему не смею вас более задерживать. Итак, Егор покинул «храм культуры» не солоно хлебавши и, пока шёл в сторону Тверской, размышлял о превратностях судьбы, о том, почему в этом мире истина мало кого интересует…

eremey: Отрывок из главы 29 …Вот так, полушутя-полусерьёзно обсудили планы на грядущий день. Егор и не заметил, как они углубились в Чистый переулок – видимо, ноги сами понесли. И вот поравнялись с домом № 6. Егор указал на окно второго этажа: – А вот здесь жила княгиня Кира. Катя недоумённо вскинула брови: – Это кто? – Единственная женщина, которую любил Михаил Булгаков, – пояснил Егор и тут же пожалел о сказанном. – Егор Васильевич! – закричала Катя. – Да что ж вы такое говорите! Как можно забыть о Елене Сергеевне, которая была рядом с Михаилом Афанасьевичем почти что двадцать лет? Есть женщины, которые в гневе становятся ещё красивее, однако это не причина для того, чтобы поступиться истиной. Впрочем, к этой мысли Егор пришёл ещё во время первой встречи в здании Сената. Тем не менее, вынужден и теперь вразумлять юную помощницу. – Вы путаете разные вещи, Катя. Заботливая подруга, любовница, даже наставница в каких-то делах – этого у Елены Сергеевны не отнимешь… – Но он же воплотил её в образе Маргариты! – Нет, вы не правы. Когда Маргарита впервые появляется в романе, она совсем не похожа на Елену Сергеевну. Вспомните: «меня поразила не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!» А госпожа Нюренберг-Шиловская была весьма общительная, энергичная, деятельная женщина. И познакомилась она с Булгаковым на вечеринке, а не в «кривом, скучном переулке», где мастер и Маргарита шли вдоль «жёлтой, грязной стены». Катя, оглянитесь вокруг! Вот этот переулок, а там, в самом начале, жёлтая стена бывшей Пречистенской пожарной части. – Но этого явно недостаточно, чтобы отвергать то, во что много лет верили тысячи людей, – не успокаивалась Катя. – Согласен! Но вот что Булгаков написал в дневнике в ночь с двадцатого на двадцать первое декабря, через три года после того, как перебрался в Москву: «Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16-й год и начало 17-го». – И что? – А то, что вот дом, где Булгаков писал эти строки, – Егор указал на двухэтажный домишко на другой стороне переулка. – Это дом № 9, а Булгаков жил во флигеле, который, увы, не сохранился. – Вы полагаете, что К. это и есть княгиня Кира? Нет, не могу поверить! Тут впору было ещё раз пожалеть о том, что начал этот разговор, но Егор привык доводить до конца начатое дело. Даже несмотря на возможные последствия – в данном случае всё могло закончиться ненужной ссорой. – Пожалуй, я бы на вашем месте тоже не поверил, Катя. Но вот смотрите, в середине декабря 1917 года Булгаков приезжает в Москву для того, чтобы получить жалование и оформить увольнение со службы. Но через несколько дней возвращается к жене без копейки денег, якобы всё у него украли. – Что тут особенного? – На самом деле, он истратил деньги на подарок Кире! Дело в том, что двадцатого декабря её исполнилось тридцать лет. – Не может этого быть! – Если доведётся побывать в Париже, непременно посетите кладбище Сент-Женевьев-де-Буа и найдите могилу княгини Киры Алексеевны Козловской. Там, на гранитной плите указаны даты и рождения, и смерти. – Всё равно этого явно недостаточно, – упорствовала Катя. – Ну до чего ж вы недоверчивая! Ладно, тогда напомню то, что я говорил на ток-шоу. В трёх произведениях Булгакова упоминается дата двадцать второе декабря. – Но почему двадцать второе? – А потому что двадцать первого между Булгаковым и княгиней Кирой произошёл окончательный разрыв. Муж Киры, князь Юрий Козловский вернулся с войны. У супругов двое малых дочерей, а за окном власть большевиков, которая не обещает ничего хорошего. Вполне логично, что семья приняла решение покинуть враждебную им, ставшую чужой Россию. Так что разрыв между Булгаковым и княгиней был неизбежен, – Егор смотрел на Катю с надеждой, поскольку уже не было сил продолжать этот спор. – Что тут непонятного? Поэтому и стал умирать Турбин в «Белой гвардии». Ну а с Булгаковым случилась другая неприятность – чтобы заглушить душевную боль, он увлёкся морфием. – Возможно, эта дата – просто совпадение, – сделала последнюю попытку Катя. – А вас не удивляет, что загадочная запись в дневнике появилась в день её рождения? – Егор помолчал, ожидая реакции Кати, а затем продолжил: – Ладно, вот вам ещё одно, не помню уж какое по счёту, доказательство! Я уже говорил в ток-шоу, что в трёх произведениях Булгакова упоминается число 302 – в романе «Мастер и Маргарита» это дом № 302-бис. А теперь назову вам две комбинации цифр: 32-07 и 2-03-27. Первая – это телефонный номер княгини в то время, когда она жила здесь, в доме № 6, ну а второй телефонный номер был у Булгакова в квартире на Пироговке, которую он арендовал в 1927 году. Снова сочетание тех же самых цифр! Неужели снова совпадение? Казалось, что Катя вот-вот заплачет – легко ли разочароваться в красивой легенде, убедившись в том, что была обманута. Но вот улыбнулась и сказала: – Сдаюсь! Только мне надо бы всё это переварить. Смеркалось, пора было расходиться по домам. Но тут Егору позвонили на мобильник. Ольга Белова предлагала встретиться и кое-что срочно обсудить…

eremey: Глава 33 ДАМ или «не дам»? Накануне инаугурации Путин пригласил к себе Медулина. Судя по всему, предстоял неприятный разговор – то ли президент раздумал назначать его премьером, то ли что похуже. Кто ж знает, что ему в голову взбредёт? – Тут такое дело. Даже и не знаю, Дёма, как тебе сказать. – Говори уж, я ко всему готов, – еле ворочая языком, вымолвил Демьян Антонович. – Да речь не о тебе, – поспешил успокоить президент. – Я о твоём ближайшем окружении, верных соратниках, так сказать… От сердца отлегло, но в то же время возникло опасения, что собираются выбить ту опору, без которой дальнейшее пребывание в должности премьера теряло всякий смысл. Чего доброго подсунут нескольких силовиков, а какую кашу с ними сваришь? Сварить-то можно, но получится явно что-то несъедобное. Так и оказалось. – Видишь ли, позиция твоего Костика, его слишком уж либеральный подход к решению экономических проблем страны вызывает нарекания. Я не дам своего согласия, если ты предложишь его кандидатуру даже на пост заместителя министра. – Это Сечин, что ли недоволен? – Дело не в нём, а в недостаточных темпах роста нашей экономики. – Но ты же знаешь, что санкции нас придавили, а тут ещё жуткая коррупция, многие бизнесмены ушли в тень… – Это всё мелочи, а главное в другом. Потенциал нашей экономики таков, что мы давно могли обеспечить нашим гражданам и комфортную жизнь, и приличную зарплату, и здоровое питание. А что получается? Богатые богатеют, а народ еле сводит концы с концами. – Ты несколько утрируешь… – Да нет, всё так и есть. В сущности, это мировая тенденция, но мы не можем этого допустить в России. Народ меня не для того избрал. – Хочешь всё национализировать, пересмотреть итоги приватизации? – Думаю, что до этого не дойдёт, но кое-кто должен будет умерить аппетит. – Ввести прогрессивный подоходный налог? Но это же самоубийство! – Дёма! Не ставь телегу впереди лошади. Вот заработает твоя новая команда, тогда и будем решать, что и как. А пока готовь предложения по составу правительства, вплоть до заместителей министров и начальников департаментов. И чтобы никаких недоразумений не возникало, вот тебе список тех, кого в правительстве не будет, а вот другой список – это те, кого ты обязан в правительство ввести. Дома Медулин рассказал об этой новости жене. Та даже охнула: – Ох, как некстати эти перемены! Я же тебе говорила, надо было шесть лет назад соглашаться на выдвижение своей кандидатуры. – Да я и предположить не мог… – А что ты вообще можешь? Меня надо слушать, а то вообразил себя чуть ли не пупом всей Земли. – Ну, ты это… Ты не увлекайся. – Да как же мне молчать, если всё дело ставишь под удар? – Какое ещё дело? – после рабочего дня Демьян Антонович о том только и мечтал, что добраться до компьютера и запустить в Интернет какую-нибудь новую свою идею. Можно в Твиттере, а можно в Фейсбуке. А тут, видишь ли, прилипла, как тот банный лист. – Ты что, уже забыл? – не унималась жена. – Ведь столько уже тебе твердила и про модернизацию страны, и про либерализацию правоохранительной системы, и о переводе экономики на европейские стандарты. – Софочка, родная! – умоляющим тоном даже не проговорил, а прошептал Демьян Антонович. – Только не сейчас! Пойми, целый день только это и обсуждаем, делом заниматься некогда, а придёшь домой – и ты туда же. – Да не могу я молчать, когда вся страна катится в тартарары! Куда подевалось твоё мужество? Где гражданская инициатива? Где ответственность перед обществом? А где её взять, эту ответственность, если от услышанной за день информации раскалывается голова? Это вам не лекции читать в университете! Одна единственная мысль болтается туда-сюда в мозгу, не даёт покоя днём и ночью. Сводилась эта мысль к одному вопросу: как Путину удавалось со всем этим справляться? То есть и с работой, и с женой… Возможно, этому учили в Высшей школе КГБ. Так неужели только бывшие разведчики способны управлять таким огромным государством? Существенная разница между ним и Путиным состояла в том, что Демьян Антонович вовсе не стремился к власти. Ну просто так сложились обстоятельства, что оказался у руля – видимо, никому больше Путин тогда не доверял. Так уж всё сошлось. Все последние годы Демьян Антонович терзал себя одними и теми же вопросами. Что делать? То есть что предпринять, чтобы не выглядеть тупым исполнителем чужой, навязанной ему воли? Как подтвердить собственную состоятельность? Ну как?! Уйти в жёсткую оппозицию? Допустим. И что потом? Пожизненный пост лидера карликовой партии, могилка за низенькой оградой в предместье Парижа или Лондона? Нет, такая перспектива его не могла устроить. Итак, что делать? С этой мыслью он просыпался по утрам, эта мысль преследовала его, когда он ехал на работу. И даже возвратившись вечером домой и сидя у компьютера, он мысленно повторял одно и то же: «Господи! Так что же делать-то?» Недавно ему приснился странный сон. Довольно редкий случай, поскольку после трудового дня не хватало только этих сновидений. Так вот, будто бы идёт он по аллее в каком-то парке. Кругом никого, не слышно шелеста листвы, даже птицы не чирикают. В общем, обстановка далёкая от привычной нам реальности. И тут… Представьте свои ощущения, когда рядом, буквально бок о бок с вами появляется некий господин, причём явно узнаваемый как «лондонский сиделец». И всё это несмотря на рыжеватый парик и перевязанную белой тряпкой щёку, как бы истерзанную зубной болью. Надо сказать, что признание столь очевидного факта, будто рядом с вами находится беглый олигарх, было бы наверняка чревато для Демьяна Антоновича малоприятными последствиями. Это и доказывать не нужно. А между тем нежданно явившийся перед его глазами Березовский посетовал на прохладную погоду, посчитав это достаточным предлогом для того, чтобы фамильярно похлопать Демьяна Антоновича по плечу и тут же радостно заявить: – Привет, Дёма! Весьма рад повстречать коллегу-либерала. «Тоже мне, либерал, – усомнился Дёма. – Знаем мы таких! Как брать, так близкая родня, а как делиться, так мы с вами вроде бы и не знакомы». В самом деле, после таких слов у него пропало всякое желание продолжать беседу. Всё это слишком смахивало на провокацию. И необычный наряд, вызывавший из памяти кадры из фильма «Ленин в Октябре». И эта манера приставать к малознакомому человеку буквально среди ночи. Но что-то удержало от решительного шага. Видимо, причина была в тех мыслях, в тех вопросах, которые преследовали его весь день с самого утра. Борис Абрамович хоть и оказался невезучим, но всё же успел набраться кое-какого опыта по части политических интриг и пополнения собственного кошелька. Уже через несколько минут вдоль аллеи парка двигалась такая парочка. Один, весь в чёрном, с достоинством оглядывался по сторонам, изображая полное невнимание к словам назойливого собеседника. А тот, второй, тоже весь в чёрном, вытянув лысую голову вперёд, словно хищник, высматривающий добычу, и сгорбившись, будто от неподъёмной ноши общегосударственных забот – возбуждённо размахивал руками, то убегая вперёд, то снова возвращаясь, и кружил, кружил вокруг Медулина, будоража нестойкое сознание либерала пленительными образами многообещающих видений. – Так вот, родимый мой, мечтать о должности президента никому не запрещено. Только к этому делу нужен более тонкий, квалифицированный подход. Вот ты сначала втёрся в доверие, потом занял его пост, начал проводить либеральные реформы, затем твои соратники попытались скинуть Путина, организуя массовые протесты... Ну а потом увидел, что толку никакого и тут же на попятный пошёл, испугался, что не сдюжишь. Так или не так? – Ну было… – Теперь, говорят, ты снова за своё! Да кто ж тебя на такое надоумил?! – Это не я! Это всё Докутович с Аксельборгом! А я тут совершенно ни при чём. Они со мной даже не советовались. – Не ври! Эти слова пробудили в голове Дёмы страшную догадку. Будто разговаривает с Березовским не он, а совсем постороннее лицо, которым он не может быть по определению. Ведь мысль оставить Путина не у дел принадлежала вовсе не ему. Он просто очутился в то время, в том месте и в таких условиях, когда даже при большом желании не смог бы ничего поделать. Скорее всего, Березовский что-то здесь напутал, и всё же более надёжной показалась другая мысль. А потому что возникло ощущение, будто некий посторонний дух вселился в его сон и вот теперь беседует с Березовским как бы от его, Дёмы, имени. Борис Абрамович тем временем продолжал: – Что я хочу тебе сказать? Конечно, идея отобрать президентский пост у Путина сама по себе заслуживает одобрения. Но вот скажи ты мне, зачем тебе всё это нужно? – Как это зачем? Чтобы сделать Россию цивилизованной европейской страной, чтобы с нами все дружили. Чтобы можно было ездить в Европу и США, не боясь, что тебя арестуют по надуманному обвинению. – Нет, ты меня не понял. Лично тебе зачем всё это нужно? Дёма задумался: «Действительно, зачем?» Но так и не придумав ничего, сказал: – Я что-то не пойму этих ваших слов. А как же революционеры прошлого, декабристы, народовольцы, эсеры и большевики? Они ведь шли на баррикады, не жалея живота своего ради светлых идеалов. – Да ладно тебе! Не надоело ещё нести пургу? Ты ж не на трибуне. Да, встречаются и теперь такие ненормальные, которые бьются непонятно за что. Но у большинства есть ясная и простая цель – срубить бабла! Ну вот и ты, как я подозреваю… – Но это же совсем не так! Дёма был возмущён: «Какое он имеет право?!» Даже попробовал проснуться, но, увы, ничего не получалось. И этот Березовский, и отвратительный сон – словно бы присосались намертво, никак не оторвёшь. Что ж, видимо, придётся защищаться: – Это не так! У меня и в мыслях ничего такого не было! – Возможно, в глубине души… – ухмыльнулся Березовский. – Да нет! Мне вообще ничего не нужно. Это всё она! Всё-то ей мало, всё-то ей подай, да принеси… Как ни странно, этот аргумент подействовал. Борис Абрамович даже прослезился: – Ах, как я тебя понимаю! – бормотал он, утираясь носовым платком. – От этих баб одни сплошные неприятности. У меня, знаешь ли, что ни развод, то принудительный делёж всего имущества. Ведь скоро, если так пойдёт, разденут до трусов! Да что говорить, они бы догола меня раздели, если бы не британские законы. – Сочувствую, – вежливо ответил Дёма, хотя по большому счёту ему было наплевать и на Березовского, и на всё его имущество. – Кстати! А сам-то ты ещё не надумал развестись? Должен сказать, иногда это улучшает самочувствие. – Куда мне? Да кому я нужен? – Дёма, милый мой, родной! Были бы деньги, а чувихи сами прибегут! Березовский радостно заржал, теперь уже напоминая не ворона и не охотничьего пса, а больше всего похотливого старика, для которого политика – это всего лишь средство удовлетворения потребностей своей физиологии. Он продолжал всё так же семенить рядом с Дёмой, но вдруг опять остановился: – Ты знаешь, я бы тебя не потревожил, если бы не крайняя нужда. «Так и думал! Поиздержался бывший олигарх. Теперь будет выпрашивать кредит или концессию на Сахалинском шельфе. Да шиш ему, уж этого точно не дождётся!» – Боюсь, ты меня не так поймёшь, – Березовский словно бы читал чужие мысли. – Но, видишь ли, единственное моё желание – осуществить то, что ещё не удалось. Ну вот не получилось у меня, так у тебя наверняка получится. – Это вы о чём? – Да всё о том же! Хочу, Дёма, поделиться своими мыслями, как, то есть за какое место следует брать власть в России, – и опять захохотал. Дёме стало неприятно. Дело это важное, а Березовскому всё хихоньки, да хаханьки. – Я не совсем вас понимаю. – Сейчас поймёшь, – Борис Абрамович сразу посерьёзнел. – Так вот, всемирная история нам подсказывает, что любой переворот, кровавый или осуществлённый на уровне Политбюро, невозможен без силовой поддержки. Сколько бы ты ни выводил на улицы людей, если армия и спецслужбы против, ничего из твоей затеи не получится. – А как же Германия и Польша в конце 80-х? Армия ведь ничего не сумела сделать. – Родимый мой, ты про какую армию? Если про местных вояк, то плюнь и разотри. А если про Варшавский блок, так из Москвы отдан был приказ – ни при каких условиях не вмешиваться! Да попросту сдали и немцев, и поляков. – И всё равно не так! Вот в августе девяносто первого… – Ой, ты и насмешил! Тогда эта комедия была разыграна, как по нотам. Ну можно ли было шоковую терапию реализовать иным путём? Да страна бы взбунтовалась! А тут вся ненависть большинства, исключая левых маргиналов, была направлена против этого шутовского заговора, против партии, которая всё это якобы организовала, против прогнившего режима… Ну ты и сам всё знаешь. Дёма опять задумался. Кое-что он и тогда подозревал, всё это уж слишком театрально выглядело. Но что бы так! Это какая же должна быть голова, чтобы подобную комбинацию придумать? Вот бы ему в советники такого! – К сожалению, одних уж нет, а те далече, – усмехнулся Березовский, имея в виду самого себя. – Так вот, ты просто обязан использовать мой опыт, чтобы постараться избежать ошибок, без которых никакое серьёзное дело не обходится. Должен тебе сказать, что я сделал ставку, как выяснилось, не на того… Да что уж теперь? Однако ещё есть шанс, и ты можешь довести до конца начатое дело. – Я всё же не пойму, чего вы от меня хотите. – Брось! Всё ты понимаешь, и наверняка уже готовишься, – скорчил рожу Березовский. – Однако в твоём плане есть один изъян. Я ведь уже сказал – нужна поддержка в силовых структурах. Только Березовский это произнёс, как вокруг всё изменилось. Ни парка, ни аллеи… Только откуда-то возник колокольный звон, словно бы возвещавший о грядущих переменах. Не сразу, но Демьян Антонович понял, что звонит будильник. Наутро Демьян Антонович пытался заново переосмыслить обстоятельства разговора с Березовским. Всё самое ценное, что он услышал, сводилось к одному – надо искать союзников в силовых структурах. Этот дорогого стоит! Жаль, что Борис Абрамович не подсказал, как среди силовиков выявлять тех, кто в душе был либералом, но не решался в этом признаваться во избежание проблем. Вот ведь у этих генералов до сих пор в ходу обращение «товарищ». А можно ли представить такое словосочетание – «товарищ либерал»? Бр-р-р! Демьян Антонович и ещё кое-что для себя уразумел. Ведь Березовский скончался лет пять назад, но даже теперь, как бы из могилы, сеет разумное и доброе. «Если приду к власти, так я ему памятник поставлю!»

eremey: Глава 35 Мытко – вы кто? – И что мне с тобой делать? Этими словами Путин встретил вошедшего в кабинет Виктора Мытко. Тот, остановившись на полпути, с тоской оглянулся на дверь, видимо заподозрив, что ничего хорошего ему уже не светит. Но только начал пятиться, как Путин указал на стул: – Ладно уж, садись, Витёк. Давай подумаем, куда тебя пристроить. Сам-то чего хочешь? – Владим Владимыч, готов служить своему Отечеству, – с готовностью ответил Мытко, сделав нечто похожее на реверанс, и уже сев, продолжил: – в нашем спорте, да и в молодёжной политике, как говорится, непочатый край работы для опытного управленца. – Ты что же, хочешь до пенсии дожить в должности вице-премьера? – усмехнулся Путин. – Я оправдаю! – Мытко приложил руку к сердцу, как бы заверяя в вечной преданности. – А может, и на мой пост нацелился? – Да как можно, Владим Владимыч! Я же вам не враг! – Мытко аж подскочил на месте. – Это уж само собой. Ну а когда уйду на пенсию? – Если доверите руководить страной, не подведу! Путин тяжело вздохнул и взял в руки папку с президентским вензелем: – Вот тут мне подготовили материалы о твоей работе ещё в должности министра спорта. Итак, на пресс-конференции в июле 2012 года главный тренер нашей сборной по футболу Фабио Капелло сообщил следующее: «В сборную России меня пригласил министр спорта Виталий Мутко, когда был в Риме на одном конгрессе». Этот самый Капелло в течение трёх лет получал по семь миллионов евро зарплаты, не считая бонусов, но сборная так и не достигла значительных успехов. Скажи-ка мне, Витёк, кого Капелло должен поблагодарить за невиданную щедрость? – Владим Владимыч! Контракт я не подписывал. Это руководство РФС виновато в разбазаривании бюджетных средств. А то и что похуже… – Ладно, читаем дальше. В одном из интервью бывший футболист «Спартака» Евгений Ловчев сказал следующее: «Знаю, что когда Никите Симоняну на стол положили контракт Капелло, он недоумевал: откуда мы возьмём такие средства? Но Мытко, который сидел рядом, сказал: "Подписывайте, Никита Павлович, я вам всё это гарантирую". Таким был первый контракт, и он перерос во второй, предполагавший продление до 2018 года, который Николай Толстых, тогдашний президент РФС, тоже не хотел подписывать… Не стану осуждать Симоняна. Всем понятно, что не он приглашал Капелло в Россию, что это "заслуга" куда более высокого руководства». Так что, Витёк? На кого тут намекают? Может, на меня? По лицу Мытко было видно, что он в явном замешательстве, да проще говоря – в жуткой панике. Сказать, мол, я тут ни при чём? Но это означало бы, что вся вина ложится на премьер-министра. Ну а с учётом незавидной роли Медулина в принятии ответственных решений, такой ответ равнозначен обвинению в адрес президента. Найдётся ли в правительстве человек, который, сидя вот на этом стуле, осмелился бы ткнуть пальцем в грудь Путина и заявить: «Ты же сам на этом настоял»? Вот потому и молчал, чувствуя, как рубашка понемногу прилипает к телу. А Путин, не дождавшись ответа, продолжал: – Ладно, перейдём к теме допинга. Мне в этом обзоре твоих выдающихся достижений понравилась одна фраза из интервью: «Хочу твёрдо вам сказать, что в организм спортсмена допинг попадает только с его личного согласия, а не с согласия министра. Поэтому нам ещё здесь очень много предстоит работать». Так говорил такое? – Вроде бы… – пробормотал Мытко. – И это всё, что ты смог придумать, чтобы предотвратить грандиознейший скандал? Несколько месяцев нас поливают грязью, а ты только и смог сказать, что не давал согласия. Что ж это получается? Мы все в дерьме, и только ты белый и пушистый? Похоже, экс-министр проглотил язык, а президент всё наседал, не замечая, что противник уже готов капитулировать: – Припомни, что я тебе поручил? Обеспечить победу наших ребят на Олимпиаде в Сочи. – Так я и обеспечил… – Ты обеспечил нам головную боль! – Владим Владимыч! В последние годы никто из зарубежных спортсменов не побеждал без допинга. – А наши должны побеждать только за счёт силы воли и веры в величие своей страны. Ты понял? – Как не понять? Однако сначала надо бы обеспечить это самое величие. Эти слова сами собой слетели с языка, но было уже поздно. – Ты у меня не договоришься! – Путин стукнул кулаком, да так, что зазвенела крышка от чернильницы. Мытко поглядел на письменный прибор, который он подарил Путину на пятидесятилетие, и ощутил себя воробьём, случайно проникшим в кабинет и теперь барахтающимся под этой крышкой. А Путин всё никак не мог успокоиться: – Если не возьмёшься за ум, я тебя завхозом в речной техникум отправлю! – грохотал президент. – Будешь там наволочки, да тельняшки пересчитывать! Он произнёс ещё несколько своих коронных фраз, которые так нравились Мытко, когда предназначались для других. Но тут ведь доставалось одному ему! – Ладно, – похоже, Путин исчерпал запас слов, подходящих для такого случая. – Вице-премьером по строительству пойдёшь? И тут опять… Видимо, головомойка так подействовала на сознание Мытко, что он, словно бы помимо своей воли вдруг спросил: – Владим Владимыч! А если Керченский мост обрушится, кто будет отвечать? Я или мой предшественник? На какое-то время в кабинете стало тихо, даже часы не тикали. Затем Путин густо покраснел, даже глаза налились кровью. Только и смог, что прокричать: – Изыди! И чтоб больше я тебя не видел! – и пальцем указал на дверь. Мытко не помнил, как добрался до дому. Выпил какой-то микстуры, которую ему дала жена, и завалился спать. А ночью Виктору Леонтьевичу приснился страшный сон. Будто на него упал пролёт огромного моста. Чем-то придавило, но не больно. Стал кричать, но никто не отозвался. Наконец, где-то рядом услышал голоса. Заорал, преодолевая хрипоту: «Помогите! Я член российского правительства!» А ему в ответ на незнакомом языке что-то вроде «фак ю». Может быть, у спасателей такой жаргон? Наконец, затихло наверху. Снова стал кричать. И вот чувствует, что тащат за ноги. «Есть бог! Если вызволят, пожертвую церкви от щедрот своих». Вытащили. Смотрит – двое натуральных негров в драных джинсах. Стали раздевать его, а он от страха и слова вымолвить не может. Раздели догола и показывают куда-то в темноту: «Go! There is your Russia!» А куда пойдёшь в столь непотребном виде? И всё таки пошёл, то есть пополз, потому что надо же как-то выбираться из развалин. Вот куда-то выполз. Видит вдали огни, но горят они явно не по-нашему – ни на Москву, ни на Питер не похоже. Вроде бы и в его родной станице ничего такого не было. Может быть Пекин? Только откуда же там негры? Зажглись прожектора – видимо, настоящие спасатели приехали. В ярком свете открылось то, что раньше не заметил. Оказывается, мост стоит на двух опорах, а остальные куда-то подевались. Неужели киевские нацики взорвали? И вдруг – о счастье! – увидел надпись на обломке моста: Brooklyn bridge. Сразу полегчало. «Ну слава богу! Хоть мост наш устоял, а на этот мне плевать – этим америкосам так и надо». Тут рядом остановилась карета скорой помощи, однако надпись незнакомая – AMBULANCE. Снова схватили за ноги… «Эй! С меня же нечего уже снимать!» Но почему-то никто его не слушает. Отбивался, как мог, пока карета мчалась по ночному городу. Но вот сделал последнее усилие, ногой выбил дверь и вывалился прямо на мостовую. И вдруг: – Витенька, милый! Что с тобой? Где твоя пижама? Почему ты ползаешь по полу голышом? Только тут Мытко сообразил, что мост совершенно ни при чём – ни Керченский, ни Бруклинский. А потому что это рухнула его карьера.

eremey: Глава 36 Знакомые всё лица После инаугурации правительство ушло в отставку – всё, как положено по Конституции. А вскоре Путин уже напутствовал вновь назначенных министров на ратный труд: – Как вы знаете, у нас на носу чемпионат мира по футболу, событие огромного международного значения! Это не только праздник, это и политика! Наши гости должны убедиться в том, что жители России не хотят войны, хотят со всеми дружить, ну и так далее. Министр информации, какие меры принимаете? – Владим Владимыч! К тому десятку политических ток-шоу, что показываем по ТВ с часу дня до часу ночи, мы к началу чемпионата намерены добавить ещё столько же. Причём все – с субтитрами на иностранных языках. По одному ток-шоу на язык. – Что ж, дело полезное! Я только вот чего не пойму – говорят, во всех этих ток-шоу участвуют одни и те же люди. Видимо, перебегают с одного телеканала на другой. Когда ж они работают? – Так это и есть основная их работа. – А на что живут – на подаяние? Кто же им зарплату платит? – Владим Владимыч! С зарплатой разберёмся, – пообещала вице-премьер по труду и социальным вопросам. – Переведём их в разряд индивидуальных предпринимателей. – Ладно, пусть будут индивидуалами. Но вот ещё что хотелось бы понять. Где телевизионщики находят такое количество шутов гороховых? Ведь к Петросяну и к Жванецкому не ходи! Разве шутовство можно совмещать с политикой? – Владим Владимыч! Там есть и вполне приличные люди. Никита Исаев, например, – пояснил премьер-министр. – А шуты исключительно для рейтинга. Заманивают публику, которой по барабану вся эта политика. – Но зачем же так орут? – Смикшируем, – пообещал министр информационного развития. – Главное, чтоб не скандалили! А то ещё друг дружку бить начнут… Что тогда о нас подумают? – Примем меры, – пообещал министр внутренних дел. – Так принимайте! А то ведь на нашем телевидении что-то неладное творится. Халтурные сериалы, семейные разборки на виду у всей страны – это мы как-нибудь переживём, хотя иногда плеваться хочется. Но вот скажите мне, каким образом там появилась реклама лекарств, причём рекламные клипы идут гуськом, а сделаны так искусно, что даже мне иногда хочется, как есть, в домашних шлёпанцах бежать в соседнюю аптеку за лекарствами? В чём дело, объясните! – Владим Владимыч! Наше телевидение на самоокупаемости, – пояснил министр информационного развития. – Что же это получается? Рекламу пива мы запретили, бережём здоровье молодёжи. А принимать лекарства без особой надобности… Это же во сто крат вреднее подкрашенной водички, которую у нас называют пивом! – Владим Владимыч! – премьер попытался защитить министра. – В Госдуме сейчас обсуждается законопроект о запрете рекламы лекарств на телевидении. Однако консенсуса пока не удалось достичь. – Демьян Антонович! Существование фармацевтического лобби ни для кого не секрет. Там миллиарды долларов крутятся, так что мало кто устоит перед соблазном. Но если в ближайшие месяцы депутаты не примут такой закон, придётся мне подключить Следственный комитет, а если понадобится, ФСБ и СВР. Пусть разберутся и доложат, почему Госдума саботирует принятие важного решения. – Владим Владимыч! С депутатами я переговорю, – пообещал премьер. – Хорошо. Теперь перейдём к проблеме допинга. Вот я смотрю, нас по-прежнему поливают грязью, обвиняют бог знает в чём. Будто наши спортсмены шагу не могут ступить без допинга… Когда же это кончится? – Владим Владимыч! Это очень сложная проблема, но мы работаем, – доложил министр спорта. – Я понимаю, что работаете. Но мне нужен результат! – Дело в том, что в спорте есть своя специфика. К примеру, выпил таблетку – установил рекорд Европы. Выпил две – сильнее тебя никого в мире нет. Ну как мы можем ограничить стремление спортсменов к высоким достижениям? – Мешать не надо! Надо помогать! Но думать следует о прославлении страны и авторитете российского правительства, а не о личной выгоде, – Путин внимательно посмотрел на каждого из присутствующих, а затем продолжил: – Кстати, тут недавно Папа Римский заявил, мол, миром правит эгоизм. Пусть правит, но их миром! А у себя мы не должны допустить такого безобразия. – Владим Владимыч! – засуетился премьер-министр. – В штатном расписании такая должность у нас не предусмотрена. – Вы о чём, Демьян Антонович? – не понял президент. – Я об ответственном за морально-нравственные качества наших граждан. Может, ещё одного министра назначить, причём с самыми широкими полномочиями. – Вам бы всё штаты раздувать! – огорчился Путин. – Достаточно министерства культуры и МВД. Да вот ещё у меня советник по литературе недавно появился. С него и спрашивайте, если что не так… – А спросить-то что, Владим Владимыч? – премьер ожидал конкретных указаний, не зная, как поступить в случае чего с советником. Путин задумался, а затем выдал одну из своих коронных фраз: – Был бы человек, а за что спросить, найдётся. Далее начался скучный разговор про экономику и финансы, про жильё и про дороги, но всё это время в головах вице-премьеров и министров вертелась одна и та же мысль: стоит ли забираться так высоко по карьерной лестнице, чтобы потом жить под угрозой отставки или обвинения в краже чужих чемоданов с немереным количеством валюты? Однако, кто не рискует, тому не лежать под южным солнышком на палубе роскошной яхты. Через час дело дошло до обсуждения самого больного вопроса, причём в прямом и переносном смысле. – Что ж это получается, граждане? Куда подевались опытные терапевты? Вот тут мне сообщили, что к районному врачу ходят, как на приём к чиновнику. У него перед глазами методичка из Минздрава, результаты анализов, а самого пациента он в упор не видит. Выписал рецепт или направил, не дай бог, на операцию – вот и всё! А ведь мог бы посоветовать правильный режим питания, лечение травами вместо приёма дорогих лекарств или ежедневный променад на пять-семь километров. Так нет же! У него в методичке ничего такого нет, а отступить от неё он не имеет права. Что скажет нам глава Минздрава? – Владим Владимыч! Обеспеченность медучреждений оборудованием растёт из года в год, смертность сокращается… – Эх, опять вы не о том! – огорчился президент. – Поймите, что человек это вам не автомобиль на заводском конвейере. К каждому пациенту нужен индивидуальный подход, внимательное отношение. Я вот припоминаю, какие были врачи при советской власти. Конечно, квалификация у них разная, но хотя бы не поглядывали всё время на часы – как бы не получить нагоняй за то, что превысил лимит… Сколько там у вас положено – двенадцать минут на человека? – Лимиты пересмотрим, Владим Владимыч! Методические указания дополним… – Нет, так у нас дело не пойдёт! – президент махнул рукой, прерывая выступление главы Минздрава. – И куда больному человеку податься? В платных поликлиниках тоже беда – там врач обязан пациента как липку ободрать, назначая ему различные процедуры, а не справляешься, так выйди вон! Ну куда это годится? Честное слово, я по советским временам иногда тоскую. Много тогда было такого, о чём вспоминать не хочется, но отношения между людьми были совсем иными. Ну а сейчас всё настолько забюрокрачено, что сил никаких нет смотреть на это. Министры с недоумением поглядывали на президента и не узнавали своего начальника. Не он ли каждый год выдавал перечень указов, обязательных для исполнения? Не он ли требовал строгой отчётности за каждый истраченный рубль, за каждый километр построенной дороги? А теперь что же получается – вместо составления документов будем смотреть в глаза друг другу и на этом основании делать выводы? А Путин продолжал: – Вам, конечно, кажутся странными мои слова. Все эти регламенты и методические указания мы принимали, чтобы улучшить жизнь россиян, причём не только сделать её более комфортной, но и сократить злоупотребления со стороны чиновников. А на поверку что? Коррупция вредит нам гораздо больше, чем западные санкции. Но ещё больший ущерб нанесёт неверие людей во власть, разочарование в наших действиях, сомнения в том, что мы поступаем правильно. Подумайте об этом, когда будете принимать решения, когда будете подписывать регламенты и методички… Всё! Идите и работайте!

eremey: Глава 38 Бедлам Когда Джонсон очнулся, то есть, внезапно засучив ногами, свалился с койки и сел на пол, затравленно поводя глазами по сторонам, была уже глубокая ночь. Предварительно, ещё не осознав действительного положения вещей, он огласил окрестности Спринг-парка истошным воплем нечленораздельного содержания. Однако никто не откликнулся на его призыв – всё дело в том, что Борис уже неделю находился в Бетлемской психушке, в просторечии называемой Бедламом, где крики пациентов это вполне привычное явление. Наверное, так кричала когда-то и его мать – в нескольких километрах к северу от Бедлама находится одна из старейших лондонских психушек, где миссис Джонсон лечилась от умственного помешательства. Впрочем, не скверная наследственность и не обстоятельства неудавшегося бегства терзали чувствительную натуру Бориса. Нынешняя драма заключалась в том, что, утратив теплоту внутрипартийной близости и соответствующую принадлежность к влиятельному политическому клану, Борис стал обнаруживать неуверенность, однако отнюдь не в силе собственного обаяния или, скажем, неуверенность в походке – но неуверенность вообще. То есть стал ощущать нечто такое, что из разряда предположений навязчиво и регулярно перевоплощалось в кошмарные видения. Вот и теперь … Поначалу Джонсон вообразил, если только это допустимо в состоянии сонной прострации, будто снится ему новый, ещё только предназначенный для демонстрации телесериал. Беспокоило лишь то, как бы кто по злонамеренности не прервал показ – очень хотелось посмотреть, чем дело кончится. В лунном свете неестественной белизной отливали плечи, едва прикрытые рубашкой, и шаги босых ног были не слышны, словно подтверждая нереальность происходящего. А за окном поник ветвями спящий сад, в его безмолвии угадывались таинственные знаки, символы и представлялось всё то, что кажется непознаваемым и недоступным. В необъятных недрах дома, глухо резонируя, дробясь в закоулках и отражаясь от железобетонных перекрытий, множились отголоски могучего храпа пациентов. Словом, атмосфера складывалась не похожая ни на что. Вот и золотистый нимб над головой появившегося перед его глазами силуэта, образованный светом уличного фонаря, указывал на то, что всё это явно неспроста. Силуэт присел на краешек койки и, оказавшись в более или менее освещённом месте, превратился в высокого человека с копной соломенных волос на голове и с печатью непреходящей тоски на осунувшемся лице. – Как ты сюда вошёл? – Да как обычно. Дал десять баксов санитару, и все дела. – Ты кто? – Спроси, чего полегче. Тут Джонсон призадумался. Что-то очень знакомое почудилось ему в облике незваного ночного гостя. Если бы только не эта неестественная бледность и худоба, как после полутора месяцев лечебного голодания, он мог бы поклясться, что встречался с этим человеком при совершенно иных, куда более приятных обстоятельствах. Но где, когда всё это было? – Тебя-то за что в психушку упекли? – спросил он у ночного гостя. – Так ведь это ты сказал, что я не в своём уме. – Что-то не припомню… – А ещё указал на моё невероятное невежество… Только тут Бориса осенило: – А-а-а! – закричал он. – Чур, чур меня! Он ясно вспомнил, что тогда сказал: «Единственная причина, по которой я не стал бы посещать некоторые районы Нью-Йорка, это реальный риск встретить там президента США». И вот теперь… «Надо же, накаркал!» Он ощутил, что холодный пот побежал по его спине. Видя смятение Джонсона, ночной гость погладил его по голове и сказал: – Не бойся! Я не в обиде, тем более что общее несчастье нас сближает. Джонсон постепенно успокоился и только размазывал слёзы по щекам. А потом спросил: – Дон! Ты ли это? Не могу поверить! Неужели и с тобой расправились? Но за что? – Был бы человек, а статья найдётся. Кажется, так у русских говорят. – Так это они тебя сюда засунули? – Всё может быть… – Странно! Сначала сделали президентом, а потом… Видимо, не оправдал доверия? – Что уж теперь… После драки кулаками не машут. Ну а ты как сюда попал? – Говорят, пытался перейти китайско-русскую границу. – Сам-то что же, ничего не помнишь? – Да я после этих процедур даже свою фамилию забыл, – признался Джонсон, теребя и без того всклокоченную шевелюру. – А ты чего так похудел? Я сразу не признал… – Оказался бы на моём месте… Ты понимаешь, обвинили в том, что я пытался развязать третью мировую войну. В итоге сделали импичмент… – Дон немного помолчал. – Да, из Белого дома прямиком попасть в Бедлам, это, братец ты мой, не каждый выдержит. Но я не из тех, кто в таких ситуациях сдаётся. Целую неделю голодал! – И что? – Теперь разрешили писать в твиттер, правда, под чужим именем. Но меня там всё равно узнают! – Да уж, слог у тебя неподражаемый! Помолчали, при этом каждый думал о своём. Борис вспоминал свою фамилию, поскольку как-то неудобно, когда даже не знаешь, как представиться ночному посетителю. А Дон сочинял очередной текст для твиттера. Первым прервал молчание Борис: – И что теперь с нами будет? Неужели это навсегда? – Думаю, до тех пор, пока всё не успокоится. – Да, похоже, мы наворотили дел… Слушай! У меня тут возникла мысль. А что если попросить политического убежища в России? – Ты и впрямь сдурел! – Дон повертел пальцем у виска. – Но почему? Дон только отмахнулся, как от назойливого насекомого, а потом спросил: – Послушай, ты читал Булгакова? – Нет, конечно! Говорят, он был антисемитом. – Это вряд ли. Так вот, есть у него роман, называется «Мастер и Маргарита». И в нём описана та же ситуация, в которой оказались мы с тобой. – Не может быть! – Джонсон даже подпрыгнул на кровати. – Всё именно так и было. Ночью к одному придурку приходит тот, кого назвали почему-то мастером… – И что? Им удалось выбраться на волю? – Я не о том, – снова отмахнулся Дон. – Мастер рассказал о том, как Понтий Пилат попытался спасти Иисуса Христа. – Но ведь его распяли! – Не важно! Тут интересно другое. Этот Иисус утверждал, что только доброта может спасти мир. Как тебе такая мысль? Борис напряг остатки мозговых извилин, подвергшихся медикаментозному насилию: – А нужно ли его спасать, если он такой безумный? Дон задумался. – Мысль интересная. Надо бы её обмозговать. И ушёл. Следующей ночью Джонсон не спал – всё ждал, когда придёт Дон, но так и не дождался. Как оказалось, Дон не терял время зря. Через пару дней он, наконец, явился. – Ты где так долго пропадал? – встретил его Борис. – Послушай, я хоть и миллиардер, но не могу тратить по десять баксов за ночь только для того, чтобы поговорить с тобой. Вот был бы симпатичной девицей, я бы и сотню выложил. – Тогда зачем припёрся? – обиделся Джонсон. – А вот зачем! – с загадочной улыбкой прошептал Трамп и, посмотрев, по сторонам, продолжил: – Без помощи извне нам с тобой не выбраться отсюда. Так? – Так! – согласился Джонсон. – Ни мои, ни твои соотечественники нам не помогут, да и вообще на европейцев мы не можем положиться, потому что все они пляшут под дудку Вашингтона. – Я понял! – воскликнул Джонсон. – Надо послать SOS в Кремль! Дон грустно посмотрел на своего визави: – Вижу, над твоими мозгами хорошенько поработали. – Да я не отрицаю, – снова согласился Джонсон. – То-то и оно! Поэтому молчи и слушай! – Дон наклонился к уху Джонсона и зашептал: – Мои записи в Твиттере предварительно просматривает врач, а уж потом их отправляет в интернет. Понятно, что никакого SOS он не пропустит, ему за это деньги платят. Поэтому нам надо исхитриться! – Но как? – Надо написать рассказ… Хорошо бы роман, но на это уйдёт слишком много времени. В этом рассказе будет описана ситуация, сходная с той, в которой оказались мы с тобой. Теперь понял? – А кто будет писать? – Ну не ты же! Я как-никак восемь книг опубликовал, имею опыт в этом деле. – И всё равно не понимаю. Каким образом читатели поймут, что речь идёт о нас, а не о каких-то придурках, которых вполне законно упекли в дурдом? – Для этого надо выбрать подходящего издателя, который бы и в политике разбирался, и обладал приличным интеллектом, не то, что у тебя… – Опять ты за своё, – обиделся Джонсон. – Ладно, слушай. Я покопался в интернете и кое-что нашёл. Не так давно у русского президента появился советник по литературе. Ему поручено найти среди тысяч бездарей таких писателей, которые подняли бы престиж русской литературы. – С чего же ты решил, что он всё поймёт? – Дело в том, что я ознакомился с аннотациями книг, которые он разместил на «Амазоне». Так вот, среди них есть несколько книг о политике и об истории Древней Руси. Причём он увлечён поиском таких проблем, решение которых не по силам никому. И самое удивительное: ему удалось разгадать многое из того, что казалось совершенно непонятным. Кстати, одну книгу он написал на английском языке и в ней рассказывает о том, как понял тайну загадочной записи в дневнике Булгакова, над которой литературоведы бились сорок лет! – Это впечатляет! – воскликнул Джонсон, всё более увлекаясь идеей спасения, которую излагал Дон. – Вот я и говорю, давай пошлём этот рассказ ему. Уверен, что он поймёт и нам поможет. – Дон! Ты кладезь великих мыслей! Я по гроб жизни буду тебе благодарен, если всё у нас получится, – воскликнул Джонсон, и от волнения даже прослезился. – Не торопи события! Я тут за пару дней кое-что написал. – Дон протянул несколько листов бумаги, напечатанных на принтере. – Ты почитай, может, что добавишь. Конечно, хорошо бы перевести на русский, но… – Это не проблема! – Так ты русский? – Дон сжал кулаки. – И давно работаешь на Кремль? – Я чистокровный еврей! – обиженно воскликнул Джонсон. – И с Кремлём никак не связан. А вот ты меня удивляешь, Дон. То надеешься на помощь русского писателя, то подозреваешь русских во всех смертных грехах. Ну можно ли после этого с тобой работать?! – Ты прав. Пожалуй, я погорячился. – А что касается знания русского языка, – уже более спокойным тоном продолжал Джонсон, – здесь всё просто. Моя бабка родом из Литвы и неплохо говорила по-русски. В молодости она была очень хороша собой, в неё влюбился русский офицер, ну и пошло-поехало. Вот я и научился у неё потом… – Ну что ж, это очень кстати, – заметил Дон. – Я то ли у Яна Флеминга, то ли у Агаты Кристи прочитал, что можно зашифровать тайное послание, используя различия в русском и английском текстах. – Это как? – Ты займись переводом, а потом я подскажу, что нужно сделать. С этим и ушёл. А Джонсон, спрятав рукопись под подушку, заснул счастливым сном.

eremey: Краткое содержание глав 39-43: Джонсон и Трамп оказываются в Москве… Егор уходит с поста советника… Из главы 44 Седьмое доказательство Среди ночи Путина разбудил странный звук – такое впечатление, что кто-то постукивал каблуком ботинка по полу. Он открыл глаза и в первое мгновение подумал, что по-прежнему спит. Всё дело в том, что взору представилось нечто совершенно невозможное – на стуле в углу спальни сидел Евгений Евстигнеев. Поначалу Путин решил позвать охрану, но потом сообразил, что этого знаменитого актёра давно уже нет в живых, так что, похоже, всё это ему мерещится. И только, приглядевшись, понял, что перед ним вовсе не Евстигнеев, а Филипп Филиппович Преображенский – об этом свидетельствовали и длинная белая борода, и золочёное пенсне. Да и само появление призрака Евстигнеева в Ново-Огарёво не имело под собой ни малейших оснований. Другое дело профессор – от этих учёных можно ждать, чего угодно, даже вот таких визитов по ночам. Пришлось встать с постели и надеть халат. Путин хотел включить свет, но профессор попросил этого не делать. То ли кого-то опасался, то ли хотел скрыть какие-то изъяны своей внешности – ведь столько лет прошло с тех пор, как он подобрал собаку на Пречистенке. – Профессор! Вы как сюда попали? – Ох, и не спрашивайте! – отвечал Филипп Филиппович, вытирая пот со лба. – Кабы знал, что такое трудное путешествие придётся предпринять, ни за что не согласился бы. – Да откуда же вы прибыли? – Так ведь из будущего, сударь. – Вот те раз! Ну и зачем? – Дело у меня к вам очень важное. – Ну, если дело, тогда слушаю. – Сейчас, только маленько отдышусь… «Он и вправду выглядит уставшим, что неудивительно в его возрасте. Так же, как и то, что люди будущего научились перемещаться в прошлое, что называется, налегке – без трамвая и дрезины в качестве машины времени. Судя по всему, и «кротовая нора», и параллельные миры тут ни при чём. Но всё же странно, неужто никого моложе не могли послать?». Филипп Филиппович тем временем окончательно пришёл в себя. – Так вот что велено вам передать. – Простите, кем? Филипп Филиппович мотнул головой: – Это не суть важно. Допустим, инициативная группа граждан, которые оказались в скверной ситуации благодаря вам, то есть, говоря точнее, по причине вашего бездействия. – Я-то тут при чём? – Вам лучше знать, чего вы тут натворили. Путину это стало надоедать: – Профессор, прекратите эти экивоки! Если есть что предъявить, готов вас выслушать. – Я прибыл не для того, чтобы вас в чём-то обвинять. – Так объясните, что вам нужно от меня! – воскликнул Путин, не скрывая раздражения. – И поскорее, а то спать очень хочется. – На вашем месте мне было бы не до сна. Всё гораздо хуже, чем вы предполагаете. – О господи! Да о чём же речь? – Так ведь о будущем, – пояснил профессор. – Я ведь вроде бы сказал, что оттуда к вам явился. – И что же у вас там случилось? – А вот извольте, я вам расскажу. Филипп Филиппович сообщил всё то же самое, о чём Путин уже знал, и даже рассказал кое-что Булгакову. Поэтому был готов ответ: – Профессор! Мы вашу озабоченность понимаем, и, поверьте, делаем всё возможное, чтобы исправить положение. Морально-нравственному воспитанию молодёжи уделяем первостепенное внимание. – И в чём же, простите, это выражается? – Ну как же? У нас есть министерство культуры, Фонд кино, Общество словесности и ещё много общественных организаций, работающих в этом направлении. Мы финансово поддерживаем церковь, наше телевидение активно занимается агитацией и пропагандой, воспитывая в людях любовь к своему отечеству. Кроме того, мы ежегодно награждаем наиболее достойных деятелей искусства и культуры, выделяем премии талантливым молодым писателям. Такой комплексный подход позволяет нам рассчитывать на положительный результат. – Позвольте спросить, а лично вас устраивает состояние культуры? К примеру, вы можете хотя бы одного из нынешних писателей поставить в один ряд с Достоевским, Гоголем, Толстым? «Да что они, сговорились, что ли? И Булгаков, и Сурков, и этот залётный – все твердят об одном и том же. Ну сколько можно? Где я им Достоевского возьму?» – Профессор! По-моему, вы сгущаете краски. Не всё так плохо, как вам кажется. Пройдёт ещё двадцать, ну тридцать лет, и всё наладится. Будут у нас и свои Толстые, и Булгаковы. – Боюсь, вы ошибаетесь. У вас нет даже десяти лет. – С чего это? Откуда у вас такие цифры? – спросил Путин, поплотнее запахивая халат, а всё потому, что немного зазнобило. – Дело в том, что наши учёные проанализировали изменение нравственного состояния общества на всей планете за последние двести лет, вплоть до 2100 года, и пришли к выводу, что точка невозврата – это 2025 год. Если вы не сумеете изменить вектор развития человечества до этого времени, цивилизация погибнет. То есть гомо сапиенс фактически перестанет существовать. – Неужели я в этом буду виноват? – А как прикажете оценить результаты вашей деятельности? Прошлые поколения пытались что-то изменить к лучшему, ну а вы явно не справляетесь. Грустно, но это неоспоримый факт – у вас осталось лет шесть, не более того. Путин поначалу опешил, не зная, что сказать. Обычно в подобных случаях принято выставлять встречные претензии: – И почему же раньше нас не предупредили? – Наши возможности ограничены, увы. – Но сможет ли Россия изменить вектор развития всего человечества? – Если вы добьётесь приемлемого результата на своей территории, появится надежда. Россия – это альтернатива западному пути развития, и она должна стать лидером движения в нужном направлении. Путин привычным движением пригладил волосы на затылке, поджал в задумчивости губы, затем помотал головой и, глядя куда-то в пространство, пробормотал: – Но это же почти нереальная задача. – А кто сказал, что будет легко? Произнеся эти слова, фигура профессора исчезла, даже не попрощавшись – видимо, время поджимало. А Путин остался наедине с проблемой, о существовании которой он и прежде догадывался, но не предполагал, что всё так безнадёжно, так запущено, что всё так далеко зашло. .............

eremey: Свершилось! Тереза Мэй прочитала книгу, восприняла всё изложенное там всерьёз и поспешила отправить Бориса Джонсона в отставку. Предсказанное в главах 23 и 27 сбылось. Теперь будем ждать, когда Джонсон окажется в психушке, о чём рассказано в главе 38. А там и до Трампа дело дойдёт - после того, как конгрессмены дочитают книгу. Отрывок из главы 23: «Ну всё, теперь тебе не отвертеться!» На следующий день газета Sunday Times сообщила, что Борис Джонсон подал прошение об отставке по состоянию здоровья. Отрывок из главы 27: Президенту США собираются вынести импичмент. Он будет отстранён от должности якобы по состоянию здоровья, вроде бы у него проблемы с головой. Отправлен в отставку британский министр иностранных дел, он якобы тоже не здоров.

eremey: Глава 22 Скандал в Вашингтоне В эти дни неспокойно было и за океаном, но там назревал скандал совсем иного сорта и по другому поводу. Резидентуре СВР стало известно содержание разговора двух персон, весьма популярных среди американцев: – Марк! Ты что о себе вообразил? Думаешь, если нахапал миллиарды, тебе в этом мире всё позволено? – Хиллари! Опомнись! Что это на тебя нашло? – Будто не знаешь? Сначала переманил у меня Джоэла Бененсона, а теперь вдруг выясняется, что во время предвыборной кампании ты работал на команду Трампа! – Послушай, всё совсем не так! Джоэл работает не на меня, а ради спасения страждущих от всех болезней. Ты же знаешь, что мы с женой основали благотворительный фонд Chan Zuckerberg Initiative для спонсирования медицинских исследований. – Могли бы подождать пару месяцев, пока закончится президентская кампания. А я без Джоэла оказалась, как без рук, он же разрабатывал стратегию… – Тогда уж не без рук, а без мозгов… – Не хами! Я тоже это умею… Но ты, похоже, уходишь от ответа. Работал на Трампа или нет? – Да ты мне слова не даёшь сказать! Да, работал… Но только не я, а мой Фейсбук. – Ага! Признался! – А что я мог поделать? У Фейсбука миллионы пользователей, и за каждым невозможно уследить. Мало ли на кого они работают – на Трампа, на тебя или на русских… – Не заговаривай мне зубы! Речь о распространении лживых, фейковых новостей про меня, про наш с Биллом фонд и про мою избирательную кампанию. – Но откуда же мне знать, фейк это или не фейк? На нём же не написано! – Да, видимо, правду говорят, что ты всех кандидатов с помощью своего Фейсбука гнобил, поскольку сам мечтаешь стать нашим президентом. – Клевета! Хилл, угомонись! Не испытывай моего терпения. Если продолжишь в том же духе, я подам на тебя в суд! – Неужели обвинишь в сексуальных домогательствах? – И не надейся! Ты не в моём вкусе. На этом разговор закончился, надо полагать, по инициативе Хиллари. Но эта беседа имела продолжение. На следующий день после разговора с Хиллари глава Фэйсбука был приглашён в сенат для дачи показаний о разглашении данных пользователей Фейсбука. В первый день допрос прошёл достаточно спокойно, а на второй обстановка постепенно накалилась. Вот отрывок из стенограммы, не попавший в СМИ по соображениям национальной безопасности, причём из текста удалены фамилии тех сенаторов, которые задавали вопросы. Речь снова зашла о разглашении Фейсбуком личных данных пользователей. – Марк! Зачем вы это сделали? – Странный вопрос! Чтобы заработать денег. – Но вы хотя бы раз задумались о том, что наносите ущерб ни в чём не повинным людям? – Мы думаем об этом. – И что? – Пока не пришли к единому мнению. – Но почему? У вас же там на редкость головастые парни. – Не всё так просто, сенатор. К примеру, мы спрашиваем у россиян, где они работают, в какой должности, чем конкретно занимаются. Особенно интересно, если это инженеры-физики, работающие в так называемых НИИ. Но можно ли утверждать, что мы при этом наносим ущерб американским гражданам? – Конечно, нет! Вы выполняете свой долг перед отечеством. Вы просто обязаны передавать эти данные для последующей обработки в ЦРУ. Надеюсь, так и делаете? – Я не имею права отвечать. – Но компании Cambridge Analitica вы тоже сведения передавали? Я имею в виду личные данные граждан США. – Да, вынужден это признать. – А вам не приходило в голову, что они могут быть использованы одним из кандидатов в президенты для получения преимущества в предвыборной борьбе? – Я сожалею, но мы об этом не подумали. – Как же так? Вы интеллектуал, создавший такую мощную компанию, и вдруг… И вдруг оказываете поддержку Трампу. – Это не так! Мы на Трампа не работали. – Тогда что же, работали на русских? – Как вам могло прийти такое в голову, сенатор? – Не забывайтесь! Отвечайте на вопрос: вы работали по заданию Кремля? – Ну что за чушь! – Марк! Если вы не умерите свой пыл, я вынужден буду привлечь вас к ответственности за оскорбление члена сенатской подкомиссии Конгресса США! – Руки у вас коротки! – Господа! Что он себе позволяет? Это какой-то позор! Знаете, Марк, если бы вы не были мировым светилом в своей области и за вас не заступились самым возмутительным образом пользователи Фейсбука, вас следовало бы… – Да кто вы такой? За вами всего два миллиона избирателей, а за мной восемьдесят семь миллионов тех американцев, что днюют и ночуют на Фейсбуке! – Ага! Значит, правду говорят, что метите в президенты? Да таких, как вы, на пушечный выстрел… – Сенатор, успокойтесь! А вы, Марк, отвечайте на вопрос: какие у вас связи с Путиным? – Господи! Да никаких! – А с Джаредом Кушнером? – Да нет же! – Возможно, в синагоге с ним встречались? – Не припомню… Послушайте, ну сколько можно измываться над человеком? – Как гражданин Соединённых Штатов вы обязаны пройти через такую процедуру. Кстати, где вы остановились в Вашингтоне? – Мне не хотелось бы об этом говорить. – А такое название вам знакомо – отель Trump International Washington D.C.? – Извините, сенатор, но всё это напоминает охоту на ведьм, как в 50-е годы. – Марк! Вы случаем не коммунист? Ваш прадед никогда не сотрудничал с Карлом Марксом? – Ну вот! Я так и думал, что теперь переворошите кости моих предков. Боже, пропал Сенат! – воскликнул Марк. – Вы издеваетесь над нами? – Да что вы? Я в отчаянии! Итогом этих слушаний в Сенате стало решение о принятии новых санкций против России. Если уж Фейсбук вольно или невольно оказался под влиянием враждебных сил, пора раз и навсегда это дело прекратить, надо крайне жёстко действовать. Самым радикальным стало предложение построить стену между США и Российской федерацией, однако этот проект решили отложить, поскольку не смогли на карте обнаружить общую границу, ну а строить в Беринговом море всё-таки накладно для бюджета. Было предложение запретить присваивать детям русские имена, но оказалось, что эти русские схитрили – такие же имена используют все славяне от Болгарии до Польши, а уж поляков явно не стоит обижать. Следующий вариант предложил Маккейн – изъять изображение России из географически карт, как гражданских, так и военных. Но дырка в глобусе не набрала достаточного числа голосов в свою поддержку, поэтому решили выслать очередную партию российских дипломатов, Цукербергу поставили на вид, а Никки Хейли предупредили о неполном служебном соответствии. Но вместе с желанием любым доступным способом отомстить России у некоторых сенаторов обострилось и чувство собственной вины – стоило ли изобретать компьютеры и интернет, создавать Фейсбук и Гугл, чтобы в итоге убедиться: эти проклятые русские и здесь нас переиграли! Последняя надежда была связана с гендерными переменами в ЦРУ. Если мужикам не по силам справиться с Россией, пусть в этом деле покажут себя женщины. Штат действующих сотрудников обновили за счёт надзирательниц женских тюрем, а также женщин из числа полицейских и судебных исполнителей. К разведывательным операциям за пределами США решили привлечь стюардесс, поскольку они имеют возможность перемещаться из страны в страну без каких-либо ограничений и не подлежат высылке под надуманным предлогом, как те же дипломаты. Мало кто знал о том, что перемены в ЦРУ были спровоцированы неудачами британских коллег. Операция в Солсбери зашла в тупик – теперь придётся прятать Скрипалей от публики, перевозя с одной военной базы на другую. Как бы чего не разболтали! Ну а то, что случилось с Джонсоном, «это несмываемый позор» – так выразилась Джина Хаспел на закрытом совещании, имея в виду и потерю секретного русского аппарата, и то, что из болота Джонсона тащили российские солдаты. «Это невиданное унижение для представителя демократической страны!» – добавила директор ЦРУ. На этом основании она рекомендовала президенту предъявить Великобритании ультиматум: «Либо – Джонсон, либо – я!» Над Джонсоном сгущались тучи…

eremey: Ещё раз отрывок из главы 27: "Президенту США собираются вынести импичмент. Он будет отстранён от должности якобы по состоянию здоровья, вроде бы у него проблемы с головой". Кто бы сомневался! Диагноз ясен: раздвоение личности. Потому как на пресс-конференции в Хельсинки говорит одно, а возвратившись в Вашингтон, гутарит прямо противоположное. Речь шла о доверии\недоверии к информации американских спецслужб о вмешательстве Кремля и ГРУ в президентские выборы.



полная версия страницы