Форум » Песнопения, гимны, марши, псалмы » Всё о Дмитрии Быкове » Ответить

Всё о Дмитрии Быкове

eremey: В нашем распоряжении оказалась рукопись Владимира Колганова, отвергнутая книжными издательствами по причинам, никак не связанным с литературой. Видимо, дело в том, что наши либералы, в отличие от европейских, весьма своеобразно понимают свободу слова – критиковать можно кого угодно, но только не тех, кого ни при каких условиях критиковать нельзя. Ну что ж, на помощь в этом случае приходит самиздат. Мы начинаем публикацию отрывков из жизнеописания популярнейшего журналиста, поэта и писателя Дмитрия Львовича Быкова. Анализ его творческих достижений и удач здесь опускаем за ненадобностью. Владимир Колганов. Феномен ДБ Глава 1. Полным-полно Быковых Предупреждая возможное недоумение читателей, сразу поясню: ДБ – это ни что иное, как Дмитрий Быков, так он иногда подписывается [1]. Впрочем, есть и другое определение, которое мне больше по душе. ДБ – это «двойники Быкова», о них и пойдёт здесь речь. Но прежде, чем начать повествование, попробую объяснить, почему, работая над книгой, не обратился за помощью и советом к самому объекту моего исследования. А дело в том, что Дмитрий Львович когда-то так сказал, оправдывая своё увлечение Борисом Пастернаком и Булатом Окуджавой [2]: «Я вообще против того, чтобы писать книги о людях, с которыми ты лично знаком». Ну вот и я подумал, что личное знакомство может навредить при написании этой книги. Так что, если где-нибудь напутал, не согласовав какие-то детали с Быковым, не судите строго – тут превалировало желание следовать законам логики, избавившись от влияния незаурядной личности на собственные умозаключения. Собственно говоря, желание написать книгу о Быкове появилось у меня после того, как прочитал его признание, содержащее намёк на некую тайну, что особенно привлекательно для дотошного биографа [3]: «Про меня никто ничего не знает: я сделал всё возможное, чтобы загородиться текстами. Вот про них и говорят – а также про школу, телевидение, «Поэта и гражданина» и пр. Что там за ними – это уж мое дело, и осведомлены об этом десяток ближайших друзей, одна женщина и, как ни странно, пять-шесть любимых учеников». В своё время огорчение Алексея Варламова по поводу того, что вряд ли удастся разгадать загадку К., побудило меня разобраться с этой тайной, в результате чего была написана книга «Дом Маргариты», которую я посвятил жизни и творчеству Булгакова. Так и теперь, загадочный, мало кому понятный Дмитрий Быков – это ли не источник вдохновения для психоаналитика? Думаю, никто не станет отрицать, что Дмитрий Львович Быков – талантливый журналист. А кроме этого – профессор, школьный учитель, лектор по распространению культурных знаний, обладающий уникальным красноречием, чтец-декламатор, составитель биографий, поэт, автор сатирических стихов, а ещё прозаик-романист, политик, политолог, драматург, фельетонист, литературный критик, великолепный эрудит, и даже, как ни странно это прозвучит, Дмитрий Львович вполне успешно делает свой бизнес. К его услугам – газеты, издательства, журналы, дома культуры и концертные залы, радиоэфир и интернет, а до недавнего времени даже телевидение. Как же он тянет этот воз? Не много ли на одного? Тут явно что-то запредельное! Пожалуй, даже великий Леонардо не обладал столькими талантами. Даже быстроногий Фигаро не сумел бы обслужить такое количество господ, если этим словом обозначить всех работодателей. Что ж, придётся в этом разбираться, однако проблема в том, что объять Быкова совершенно невозможно – напрасный труд! Не потому что он такой большой – тут можно было бы скооперироваться и обхватить его с кем-нибудь на пару, как двухсотлетний дуб в парке под моим окном. А вот рискнёт ли кто-то проанализировать всё творчество Дмитрия Львовича, что называется, от корки и до корки – это вряд ли. Тут требуется гигант мысли – лучше всего, если нобелевский лауреат, – да и тот когда-нибудь поймёт, что явно переоценил свои возможности. Уж лучше бы пожалел себя и нанял бригаду дипломированных критиков. Да без толку, ребята, даже не пытайтесь! Единственное объяснение столь необычной плодовитости Быкова в том, что он на самом деле не один – их много, этих Быковых. Здесь тот самый случай, когда происходит раздвоение – личность делится, потом двойники-осколки делятся ещё. И вот каждый маленький осколочек большого Быкова вкалывает на выделенном ему участке поля, выращивает свой урожай, ну а затем всё складывается на одну телегу. И вот представьте своеобразную ярмарку чудес, где всё, от мешка картошки до буханки хлеба и кулёчка семечек имеет фирменную этикетку, штамп, гарантирующий качество – это всеми узнаваемая надпись: «Дмитрий Быков». А несколько оголодавшие от недостатка культурного продукта граждане поражаются объёмом содеянного Быковым, и я, как уже сказано, удивляюсь вместе с ними. Сам Быков не решается признать реальность подобного деления, и на вопрос: «Един ли "образ автора", стоящий за тем, что вы делаете в поэзии, в прозе, в журналистике, – или всё же это разные образы автора?» отвечает уклончиво: «По-моему, един, но у этого автора бывают разные настроения» [4]. Конечно, разные настроения могут быть свойственны и одному единственному «образу», но вот когда их возникает множество, одними перепадами настроения ничего не объяснить. Кстати, чуть не забыл вам рассказать, откуда взялось название этой главы – навеяно оно рассказом Эрскина Колдуэлла. Там речь идёт о шведах, засильем которых герой рассказа крайне недоволен. О Быковых ничего такого не могу сказать – я просто констатирую факт, приятен он кому-то или неприятен. Однако слышу пока ещё не заданный в реальности вопрос: «А кто ты такой, чтобы обо мне, то есть о нас, писать? Как посмел? Кто дал тебе право копаться в личной жизни и анализировать причины творческих успехов и редких неудач?» Да, господи ты боже мой, нет у меня желания копаться, тем более кого-то унизить или оболгать! И что плохого в том, что я хочу понять: кто вы такой, Дмитрий Львович Быков? Только не подумайте, что я пытаюсь возражать – с Дмитрием Быковым совершенно бесполезно спорить. Понятно, что он любого переговорит, даже самого себя, если поставят перед ним подобную задачу. Именно поэтому из нескончаемой череды интервью Быкова и бесед с ним в радиоэфире можно много интересного узнать. Ну вот, скажем, утверждает он одно, ну а затем чуть ли не совсем противоположное. То ли спорит сам с собой, то ли не уверен в сказанном, то ли это наглядный пример очередного раздвоения его личности. Как я уже отметил, этим можно объяснить творческую плодовитость Быкова. Нет ничего странного, когда один работает за двоих, но вот когда сразу целая команда разнообразных «я» работает на одного – это и в самом деле потрясает! Быков-журналист, Быков-писатель, Быков-поэт… ну и так далее. Быков-писатель свою плодовитость объяснял довольно просто [5]: «Писание – просто моя форма думания. Бывает артикуляционное мышление, когда человек думает в процессе речи. Кто-то лучше соображает во время еды, кто-то – во время любви. Я думаю, когда пишу. Поэтому я стараюсь писать больше – в это время я думаю о вещах конкретных и важных». Признаться, я тоже думаю, когда пишу, а то ведь с дуру такого наворотишь! Однако с трудом могу поверить, что найдётся такой уникальный человек, который размышляет, набивая свою утробу котлетами и макаронами. Любопытно было бы узнать – о чём при этом можно думать? Ну разве что о том, какое блюдо повариха любезно предложит на десерт. Столь же сомнительно, что некто способен решать систему уравнений в частных производных, одновременно лаская симпатичную девицу. Кстати, наверняка найдётся злопыхатель, который, уцепившись за сказанные Быковым слова, станет утверждать, что Быков говорит не думая. Нет, я бы так не сказал, а если обратил внимание на подобную возможность, то лишь с одной единственной целью – дать понять, что есть некая нестыковка между говорящим Быковым и Быковым-писателем. Ну словно бы, занятые каждый своим делом, они не нашли времени найти консенсус по столь ничтожному вопросу: когда и кому из них полагается думать, а когда писать? Иной раз может оказаться, что в то время, когда один Быков пишет, другой обдумывает предстоящий разговор. Или же совсем наоборот. Согласен – это сложнейшая проблема из проблем! Сам иной раз пытался совместить эти два занятия, а в результате – испорченный лист бумаги и головная боль. Но, слава богу, Быков не то что сам себя опровергает, описывая распорядок дня, однако снимает возникшие было подозрения [6]: «Пишу я четыре часа в сутки. Больше никогда. А думаю часов восемь, наверное. Прибавим к этому всякую поденщину, командировки какие-нибудь, какие-то работы на радио, газеты, журналы, прочее… Но больше четырех часов писать невозможно физически. После уже становишься очень опустошенным». Итак, Быков думает не только в то время, когда пишет. Есть ещё четыре часа, когда работает голова, а в остальное время как же? Неужели, действительно, газеты, радио и прочее – это всё подёнщина, халтура, когда можно обойтись накопленным ранее словесным багажом, не включая голову? Пытаюсь разобраться. Тут возникает некоторое сомнение, навеянное следующими строками из книги Быкова о Борисе Пастернаке: «Поденщина талантливых людей всегда как-то особенно беспомощна. Насколько они одареннее и значительнее прочих в серьезной литературе – настолько же слабей и смешней своих современников в том, к чему у них не лежит душа». Если то, что делает Быков на радио, в газетах и журналах, беспомощно, если это всего-навсего халтура, тогда всё понятно. Если же подёнщину Быкова воспринимать всерьёз, тогда выходит, что он вовсе не талантлив – так ли это? Однако подождём – возможно, Дмитрий Львович сам когда-нибудь нам пояснит, где правда, а где просто выдумка. Пока же вернёмся к обсуждению особенностей его мышления. Возможно, природа заложила могучий интеллект только в Быкова-прозаика, а прочим Быковым не досталось ничего. Теряюсь в предположениях, но не могу придумать другого объяснения. В пользу изрядного словесного багажа, из которого двойники Быкова черпают вдохновение, говорит и следующее уточнение к распорядку дня [7]: «Моя основная работа как раз и сводится к чтению и письму – без книг мне ничего не написать, тем более что значительная часть моих сочинений принадлежит к прозе исторической или литературоведческой. Большая часть моего свободного времени посвящена чтению – что еще делать-то?» Здесь трудно возразить, поскольку для Быкова-эрудита главное занятие – это пополнение собственного багажа, или базы данных, как принято обозначать хранилище различных сведений и фактов. Только бы эта база пригодилась когда-нибудь, а то ведь ляжет мёртвым, почти бессмысленным балластом, при этом создавая иллюзию интеллектуального могущества. Тут есть ещё одна опасность – обилие заимствуемой информации требует интенсивной работы мозга, чтобы все эти фактики и факты распихать по закоулкам своего ума. Всё это время мозг начисто лишён способности к ассоциативному мышлению, да и потом, вместо того, чтобы попробовать создать свою, оригинальную идею, он только услужливо выкладывает очередную порцию данных из хранилища. Мне приходилось встречать в жизни эрудитов, к творчеству совсем не приспособленных – все их достоинства заключены в способности к месту и не к месту привести цитату или пересказать услышанный когда-то анекдот. Но это всё проблемы Быкова. Пожалуй, на этом предварительное обсуждение проблемы «много Быковых» можно завершить, но вот попалось на глаза ещё одно его признание [5]: «Трудоголизм – это просто твёрдое и ясное сознание того, что если буду меньше работать, буду больше вредить окружающим». Тут Быков верен себе и продолжает удивлять читателей нетривиальными суждениями – то ироническими, то парадоксальными. Однако, если попытаться принять его слова всерьёз, сразу возникает возражение: увлечённость трудом не всегда оказывается полезна для людей. Одно дело – выращивать цветы на приусадебном участке, и совсем другое, если некий землекоп перекопает ваш садовый участок вдоль и поперёк – просто потому что это занятие его очень увлекает. Уж лучше бы занялся коллекционированием бабочек или старинных «крантиков» от медных самоваров. А вот ещё одно высказывание Быкова о себе, как о писателе [5]: «Литератор вообще обладает набором качеств, с которыми хорошо сочинять, но трудно жить. Мнительность, памятливость, привычка замечать свои и чужие слабости, буйная фантазия, склонность к рефлексии». Тут нечего добавить – можно только посочувствовать Быкову. Трудно жить не только признанному литератору, но и его осколкам-двойникам, продуктам многократного деления. От мнительности и склонности к рефлексии не далеко и до внутренних разборок, что интеллектуальным изыскам нисколько не способствует и только отвлекает от продуктивного процесса. Дмитрий Львович это признаёт [8]: «Сейчас мы переживаем затянувшийся период перелома, раздвоения. <...> И по какому пути пойдёт развитие, сейчас сказать очень трудно. Поэтому большинство нормальных людей, во всяком случае, честных писателей, сейчас ничего не пишут. Они ждут, когда можно будет что-то написать…».

Ответов - 24

eremey: Глава 2. Это я, Димочка! …………… Путь в журналистику неожиданно прервался – после трёх лет учёбы на журфаке Дима оказался в армии. Об этом периоде своей жизни он рассказывает очень кратко [17]: «В армию я попал и так. И там мне совершенно не помешало то, что я не умею подтягиваться, потому что я, в основном, круглое катал, а плоское таскал». Судя по фотографиям тех лет, Дима служил на флоте. Честно признаюсь, ребус про круглое и плоское я не разгадал – сказалось отсутствие соответствующего опыта. Логично предположить, что это был хозвзвод и даже более конкретно – камбуз, или кухня. Иного объяснения трансформации стройного юноши в весьма упитанного журналиста я не нахожу. Впрочем, поэт и критик, основатель литературного кабаре «Кардиограмма» Алексей Дидуров, когда-то близко знакомый с Быковым, дал иное объяснение [18]: «В казарме Диме посчастливилось от дедовщины спрятаться под крыло КПСС». Что это было за «крыло»? Неужто Быков стал убеждённым коммунистом? Я бы предположил, что Дима нашёл пристанище то ли в парткоме, то ли в политотделе флота – тут дело не в названии. Вполне возможно, что сотрудничал в тамошней многотиражке, передовицы сочинял. Если так, то получил неоценимый опыт, который использовал уже гораздо позже, занимаясь публицистикой. Когда-то подобный путь прошли многие писатели, надевшие военную форму – и Константин Симонов, и Юрий Герман, и Валентин Катаев. Однако в 1987 году не было войны, да и Диме далеко ещё было до писателя, и всё же надо с чего-то начинать. Однако всё оказалось не так, и сам Дмитрий Быков это подтверждает [19]: «В 1989 году, когда я был в армии, и когда все побежали оттуда, я в знак протеста вступил в КПСС. Правда, к сожалению, уже в 1990 году, когда на Москву пришел Полозков, я просто не пришёл получать партбилет и год проходил в кандидатах, потому что моя оппозиционность не заходила так далеко, чтобы быть под Полозковым, а потом и КПСС распалась». Что же это получается? Служил Быков в армии с 1987 по 1989 год, а в партию вступил накануне демобилизации. Однако, странный поворот! Тем более, что эта дата не стыкуется с тем, что утверждал Дидуров, хорошо знакомый с Быковым? Так кто же ошибся или врёт? История тем более загадочная, что в 1987 году, когда Быков, согласно логике спасения от дедовщины, мог вступить в КПСС, из партии ещё никто не «побежал», даже убеждённые сторонники демократических перемен вроде Юрия Николаевича Афанасьева. Удивительно и то, что Быков не положил на стол свой партбилет в то время, когда это уже стало модно. Единственное объяснение в том, что Дмитрий был увлечён не политикой и перестройкой, а добыванием средств на пропитание. Это уже гораздо позже политический протест стал приносить кое-кому и материальную выгоду, создавая имидж, привлекательный для публики. В любом случае вывод Дидурова о том, что Быков спрятался от дедовщины под крылом КПСС, вызывает у меня сомнение. Не потому, что нынешнего Быкова это унижает, вовсе нет. Но есть тут некая недосказанность, несоответствие – ведь ночевать-то Дмитрию пришлось в казарме. Я в армии не служил, но знаю, что ночная жизнь для солдата-первогодка в то время, когда офицеры крепко спят, бывает полна горечи и разочарований. Похоже, что и Дима этого не избежал. Ума не приложу – и как только книжный Дима мог там «спрятаться»? Ну разве что «деды» мутузить партийных не решались, что маловероятно. Подтверждение трудностям Диминого бытия находим в его стихах, датированных вроде бы 1991 годом [20]: Был я мальчик книжный, ростом небольшой, С чрезвычайно нежной и мнительной душой, Все страхи, все печали, бедность и порок Сильно превышали мой болевой порог. Меня и колошматили на совесть и на страх... Дальше не стану продолжать, поскольку чтение стихов про издевательства над книжным мальчиком удовольствия мне ничуть не доставляет, тем более что описанные в стихах события относятся ко времени Диминой учёбы в школе. А вот и Алексей Дидуров словно бы поправил самого себя, разъяснив, чем стала флотская служба для Димы Быкова, которого не смогла спасти от дедовщины даже всемогущая КПСС [18]: «Насилие по отношению к тебе во всех его формах день и ночь на первом году службы, круглосуточное насилие над окружающими первогодками – на втором году и тяжкий идиотизм казарменного быта от призыва до дембеля». Согласен, что всё это – и насилие, и идиотизм – могло самым пагубным образом повлиять на психику неприспособленного к таким нагрузкам юноши. Я вот и одного месяца не выдержал в пионерском лагере – вроде бы никто не обижал, однако идиотизма и там было достаточно, начиная с утренней линейки. После отбытия воинской повинности Быков вернулся на журфак и параллельно с учёбой занялся реальной журналистикой – печатался в «Собеседнике», в журнале «Огонёк». Потом пригласили на журналистские телепосиделки в очень привлекательном в те времена «Пресс-клубе» Киры Прошутинской. ………… В молодости Дмитрий Быков состоял в «Ордене Куртуазных Маньеристов». Его создатель, поэт и музыкант Виктор Пеленягрэ так вспоминал об этом времени [26]: «Мы Диму звали командором-послушником. Он был юный, только-только пришел с армии, мы его шпыняли, обижали, гоняли за водкой. У поэтов же, как у уголовников, тоже шныри есть, воры в законе – короче, банда. Он недолго терпел и ушел. А поводом стала одна история. <...> Мы вообще-то про всех членов Ордена придумывали какие-то ужасы. <...> Про Диму мы напечатали какую-то заметку, где были слова: «Быков вступился за честь проститутки». Все эти истории мы печатали в хронике происшествий в газете «Московский комсомолец». Наутро в его семье разразился скандал, потому что Быков как раз недавно женился, и надо же было такому случиться, что как раз в ту ночь он не ночевал дома! Видимо, в семье был большой скандал, и Дима так обиделся на нас, что вышел из Ордена куртуазных маньеристов, а от «МК» стал требовать опровержения на полном серьезе, звонил туда, ругался!» Ох, уж не стала ли эта жуткая история причиной расставания с первой женой? Сам-то Дмитрий до сих пор любит над другими подшутить, а вот стоит его самого как-то разыграть или подколоть, сразу обижается. Не дай бог, и меня затаскает по судам. Тут будет вполне уместным, в контексте упомянутого мной семейного скандала, привести ещё одно признание Быкова, записанное поэтом и переводчиком Ильёй Кормильцевым [27]: «Я люблю женщин. Бесконечно люблю. Это говорит моя еврейская половинка – плотоядная, сластолюбивая, отвратительно земная. У меня периодически случаются увлечения на стороне, которые жена стоически терпит. Потому что знает: писать я могу только с ней, а это даже важнее секса». Не думаю, что Быков может писать только на пару с женой, иначе следовало бы предположить существование ещё одного, на этот раз семейного двойника. Даже если так, не удалось придумать для него названия, поскольку в голову приходит нечто не вполне благопристойное. Но раз уж речь зашла о сексе, просто необходимо рассказать про «Мулен Руж», оригинальном продукте Издательского дома Родионова, где попытались секс объединить с политикой. Попробуем перескочить на десяток лет вперёд, в 2006 год, когда Дмитрий Быков стал исполнять обязанности главного редактора журнала [28]: «Moulin Rouge задумывался <...> как вызывающе негламурный эротический журнал. Он никогда не был посвящен сексу как таковому, а всегда – его культурологическому, историческому или психологическому аспекту. <...> Мы рассказываем о специальной постельной лексике, придумываемой влюбленными, и о специальной эротической кухне, изобретенной на Востоке; мы пишем о тех, кто отказался от секса вовсе, и о тех, кто принципиально не желает заниматься ничем иным. Moulin Rouge – эротический журнал с человеческим лицом». На мой взгляд, постельная лексика и эротика с человеческим лицом – это на любителя. Трудно сказать, то ли человеческого лица не получилось, то ли журнал не выдержал конкуренции с другими глянцевыми изданиями, то ли судебные тяжбы доконали, но эротическая Одиссея продолжалась у Быкова всего два года, притом без особого успеха. Гораздо успешнее продвигался Дмитрий на литературном поприще. Первый сборник стихов под многозначительным названием «Декларация независимости» вышел в 1992 году. Примерно в те же годы было напечатано несколько романов Быкова по мотивам популярных американских фильмов: «66 дней», «Орхидея джунглей», «Харлей и Мальборо», «Дикая Орхидея–2». Тут Дмитрий несколько слукавил, выступив под псевдонимом Мэтью Булл. Вполне могу поверить, что заграничный автор был популярен у читателей. Алексей Дидуров так писал про это временное увлечение Быкова [18]: «Пришлось ради хлеба насущного продавать с телеэкрана шляпу Маши Распутиной, заниматься в радиоэфире песенным развернутым буриме и плодить бульварные романы под англосаксонскими псевдонимами». Что ж, если жизнь заставит, можно съесть и собственную шляпу, как любят выражаться англичане. Можно даже петь в эфире, не имея голоса. Чего только не сделаешь, чтобы заработать на пропитание семье. Я не пытаюсь Диму в чём-то обвинять, поскольку сам в 90-е подрабатывал на стороне – слава богу, не пришлось плясать. Ещё одно обоснование этим увлечениям Быкова в лихие 90-е находим в его стихах, процитированных в статье Дидурова [18]: Другое дело, что в условьях рынка, В униженности, в нищете, в борьбе Любой кретин (или, пардон, кретинка) Желают сделать имечко себе. Что ж, как ни печально, из песни слова не удастся выкинуть – всякое было в жизни начинающего журналиста. Это уже потом, когда стали появляться всё более успешные его двойники-осколки, Быков остепенился, перестал шокировать читающую публику. К этому времени какое-никакое имя сделать удалось – красноречивый, остроумный, парадоксальный в своих суждениях журналист весьма привлекательно выглядел на фоне косноязычных политиков и даже в окружении своих не менее словоохотливых коллег был, что называется, на голову выше остальных. Но поздно, раньше надо было начинать заботиться об имидже [29]: «Когда мне было пятнадцать, руководитель нашей родной передачи "Ровесники", в совет которой я входил, Лилиана Сигизмундовна Комарова <...> сказала мне вещь весьма точную: "Имей в виду, ты человек приметный, а потому тебе будут припоминать всё, что другим сойдёт с рук"». Видимо, тут не имелась в виду только привлекательная внешность Быкова или же его национальность. Быков приметен, что называется, по определению, поскольку в отсутствии этой самобытной его приметности не было бы никакого Быкова. По крайней мере, не было бы того, кого мы с вами знаем. Пожалуй, к сказанному о жизни Дмитрия в 90-е годы можно добавить, что с ним не произошло ничего такого, за что бы он заслуживал общественного осуждения или наказания. Ну добивался известности любым доступным в тех условиях путём, даже печатал нечто непотребное, в итоге как-то прорвался на телеэкран – многим ещё не забылась его «Времечко». И что в этом особенного? Кому-то повезло, у других не получилось. Судя по всему, Быков может не жалеть о том, что когда-то решил стать журналистом [13]: «В общем, профессия оптимальная, и то, что она подобрана более или менее случайно, только подтверждает её оптимальность. Кстати, я и не вижу принципиальной разницы между литературой и журналистикой. <...> А «Времечко» началось, когда уже было написано «Оправдание». Наверное, сейчас «лицо из ящика» как-то способствует продаваемости, но думаю, книга вроде «ЖД» вполне способна раскупиться и сама по себе». Но мы немного забежали вперёд – о Быкове-писателе поговорим чуть позже. А здесь вот на что хотелось бы обратить внимание: по мнению Быкова, нет существенной разницы между журналистикой и писательским трудом. Это признание объясняет многое – талантливый, остроумный журналист всего лишь расширил рамки своего творчества, предположив, что этого вполне достаточно, чтобы называть себя писателем. Так ли это, попробуем понять на примере анализа наиболее известных его романов. А в завершение главы привожу ещё одно красноречивое признание Дмитрия Львовича, на этот раз сделанное в стихотворной форме. Здесь собраны воедино самые разные чувства, характеризующие отношение Быкова к тем, кто сумел добиться известности и славы, в частности, к шестидесятникам. Тут есть и зависть, и напускное равнодушие, и чуточку презрения, и тщательно скрываемое сознание собственной незначительности по сравнению со многими известными литераторами из числа коллег, ну и конечно надежда на успех куда более значительный, чем тот, что выпал на их долю после той, самой первой нашей оттепели. Итак, «Автопортрет на фоне», написанный где-то в начале 90-х [20]: Хорошо, что я в шестидесятых Не был, не рядился в их парчу. Я не прочь бы отмотать назад их – Посмотреть. А жить не захочу. Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена. А вокруг девицы роковые, Знающие только слово "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно в ответ. Загляну в кино Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал я на этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь в углу… (продолжение следует)

eremey: Глава 3. Про гиппопотамов …………… Есть любопытный момент: как я уже упоминал, в молодости Быков редактировал полуэротический «Мулен руж», ну а Данилкин пошёл гораздо дальше – работал шеф-редактором российского издания знаменитого «Плэйбоя». Далеко идущих выводов из этого совпадения я бы делать не решился, но некое родство душ, основанное на общих увлечениях и сходном восприятии реальности – такую «родственную» близость можно было бы предположить. Итак, слово Льву Данилкину [35]: «"Орфография" – второй, после очень хорошего "Оправдания", его беллетристический опус – русская "Волшебная гора"; сильнейший, сдается мне, отечественный роман идей из тех, что случились за последние лет шесть; текст упругий, рассчитанный не только на единовременный взрыв, но и на дальнейшую многолетнюю радиацию; в нем сконцентрирована бешеная воля к трансформации не литературного, но в первую очередь общественного ландшафта. Вещь ширококостная и толстошкурая, гиппопотам в 680 страниц». Здесь я прерву критика, но вовсе не потому, что потрясли меня эти предсказанные им взрывы с многолетней радиацией. Причина в том, что «гиппопотам» – очень точное сравнение! Поэтому и вынесено в название главы. Я вообще люблю животных, однако не за решёткой зоопарка, а непременно на свободе. Так вот и романы Быкова, и сам автор напоминают, в какой-то степени, стадо бегемотов, гуляющих по просторам африканских джунглей. Гуляют они сами по себе, не обращая на нас ни малейшего внимания. А вокруг толпятся зрители с фотоаппаратами, с кинокамерами, любопытные газетчики, какие-то исследователи с замысловатыми приборами. И все увлечены только этими толстошкурыми и ширококостными, а на прочую фауну им просто наплевать. Естественно, что птичкам и иным зверюшкам немножечко обидно. …………… «"ЖД" ведь <...> главным образом о любви. Это история одной пары, но в четырех разных вариациях. Каждый ведь на протяжении любовного романа бывает то стариком, то ребенком, то отцом, то разведчиком, то солдатом-отпускником». Увы, солдатом-отпускником мне так и не случилось побывать – хватило месяца подготовки в лагерях под Псковом перед сдачей госэкзамена на вузовской военной кафедре. Быков в этом вопросе гораздо компетентнее, ему и карты в руки. Вот и ребёнком он относительно недавно побывал, успел и стать отцом, не исключено даже, что иногда чувствует себя разведчиком во вражеском тылу – надеюсь, воображения на это хватит. Возможно, компетентен он и в том, что касается любви варягов и хазар. То ли любви, то ли вражды – это уж как кому понравится. Но вот совершенно неожиданное для меня признание автора в интервью для «Собеседника» [39]: «Это антисемитско–русофобский роман. Его главная концепция сводится к тому, что два племени – русское и еврейское – по очереди покоряют Россию, и ни те, ни другие не являются коренным населением. А коренное население – это несчастные люди, умеющие только работать. <...> Довольно грустное произведение. В итоге коренное население умирает, а после большой войны остаются лишь два человека – русский и еврей, с них-то и начинается новая Россия». И снова возникает мысль о двойниках. Двое выживших в войне – уж не осколки ли это самого Быкова? Сгорел в огне войны Быков-публицист, умер от ран незадачливый поэт-сатирик. Единственное, что приходит после этого на ум – остались два Быкова-производителя, только один на время вынужден перевоплотиться в женщину. Но если и в самом деле трансвестит – кого же они наплодят на просторах возродившейся России? …………... На мой взгляд, это желание Дмитрия Львовича нас осчастливить следует понять и даже по возможности простить излишнее многословие мудрого наставника. Но следующее заявление Быкова просто потрясает [49]: «Я-то знаю, что делаю позорно мало. По сравнению с тем, что надо было бы». Тут остаётся только развести руками – куда уж больше-то? Нет, Дмитрий Львович, так шутить нельзя! Подобным «плодородием» не могли бы сравниться с вами ни Олеша, ни Булгаков, ни Трифонов с Платоновым. Однако Быков и не пытается с кем-нибудь себя сравнивать – у него собственный, неповторимый жанр, примерно то же, что собственный финансовый директор. Я уже упоминал об этом жанре, но тут есть возможность разобраться доскональнее [37]: «Жанр «Быков» характеризуется жутким многословием, поскольку приходится проборматывать одно и то же, чтобы оно наконец дошло, определенным пафосом, большим количеством реминисценций, болезненным интересом к национальному вопросу, истории и религии. В поэзии этот жанр выражается в многословных балладах и поэмах, в прозе – в «романах-кирпичах» <...> в журналистике – в огромных «подвалах» на абстрактные темы и очерках. Жанр «Быков» может нравиться или не нравиться. Чаще всего не нравится, и это хорошо! Потому что когда вещь не нравится всем, она консолидирует аудиторию». Неужели народ такой тупой, что с первого раза не доходит? Или у Быкова весьма своеобразная читательская аудитория? Что толку от его романов и лекций, если дело просвещения ума стоит на месте? Ну не могу же я предположить, что Быков намеренно читателей оглупляет в погоне за многотысячными тиражами. И опять Дмитрий Львович пытается нас удивить – не столько собственным, индивидуальным жанром, сколько не вполне ясно выраженной надеждой на некую консолидацию. Что он имел в виду? Что бабы с косами станут осаждать издательства, требуя запретить «ЖД» и снять с продажи «Икс», который норовят всучить покупателю даже в супермаркетах? Не думаю, что такие требования уместны по отношению к упомянутой мною «О-трилогии» – если уж консолидировались члены жюри литературных премий и немалая часть критиков, против этого не попрёшь ни с косами, ни с вилами, ни с топорами. Объяснив причины многословия, Быков переходит к разбору причин своего «быстрописания» [37]: «Традиционный русский писатель пишет очень медленно, это его большая беда. Я – традиционный американский писатель». Вот уж никак не ожидал! Особенно в этом сомневаюсь, припоминая произведения Фолкнера, Хемингуэя, Сэлинджера и Стейнбека. Думаю, и классики американской литературы не предполагали, что окажутся в одной компании с романистом Быковым. Я уж не говорю про Фолкнера с его весьма своеобразным стилем, но стоило бы Хемингуэю хоть одним глазком взглянуть на диалоги из «Остромова», даже не читая, – он тут же должен был признать свою ущербность и приближение неотвратимого конца. Речь о конце литературы. Но дальше больше – Быков связывает многословие, быстрописание и плодовитость в один тугой узел, так что ни косой не срежешь, и даже не разрубишь топором [37]: «К вопросу о плодовитости. У нас она считается чем-то подозрительным, а для американского писателя двадцать романов за пять лет – норма». Ну, против нынешней Америки не попрёшь – это аргумент из самых сильных и весомых. Однако неужели только в этом дело? Быков уже не раз признавался в своей любви к Америке – ну, если сам не является американофилом, то уж общаться, в основном, предпочитает с ними. Тогда зачем нужно напяливать на себя тогу, или же кафтан, русского писателя? Закончив с анализом увлечений и традиций, попробую кое-что прояснить для самого себя, притом на полном серьёзе, без иронии. Есть мнение, что в многословии писателя теряется смысл, то есть смыслов может оказаться много, но нужно приложить невероятные усилия, чтобы отделить то главное, ради чего автор это написал. Ну разве что написано как раз ради многословия. Большая книга известного литератора предполагает приличный гонорар, а при удачном стечении обстоятельств, возможно, удастся отхватить и большую премию. …………. Теперь представьте, что Воланд, Берлиоз, Бездомный, Мастер и даже Понтий Пилат с Иешуа Га-Ноцри были бы столь же многословны, как персонажи из «Остромова». Ну получился бы толстенный роман: без малого полторы тысячи страниц московских глав и чуть поменьше – про события в Ершалаиме. И в результате бедному читателю пришлось бы разбираться, о чём все эти персонажи так долго и нудно говорят, в чём смысл этого словесного их недержания, и почему невозможно обойтись без слов, которые не имеют никакого отношения к событиям, описанным в романе. Так почему же Михаил Булгаков, рассказывая весьма занимательную и поучительную историю про опыты профессора Преображенского, про Борменталя, Швондера и Полиграфа Шарикова, решил ограничиться всего какой-то сотней страниц? Таланта не хватило? Теряюсь в догадках, анализирую доступные мне варианты, но объяснения не нахожу. Ну разве что причина в том, что Михаил Булгаков не рассчитывал на премию «Большая книга». Впрочем, о премиях и премиальных речь пойдёт в одной из следующих глав. Ещё одно замечание Быкова по поводу литературы [55]: «Сегодня литература боится объективно взглянуть на вещи, ибо то, что она увидит, будет неприглядно. Это потребует конкретных действий. Писатели – и читатели – к ним пока не готовы. Отсюда разговор о чём угодно, кроме главного». Пожалуй, соглашусь, но только с тем, что писатель не готов. То есть не может образно, талантливо написать о нашей жизни. Пытается найти ответы в прошлом, однако ничего подходящего и вразумительного не находит, а потому вынужден обратиться к мистике и прочим «чудесам». Примерно так наши далёкие предки, напуганные молнией и громом, искали объяснение в существовании языческого божества.

eremey: Глава 10. Выдавливая из себя Это глава о комплексах. Вы скажете: а у кого их нет? Ну вот и хотелось бы разобраться с комплексами Быкова. Он сам присутствие их признавал и даже пытался кое-что «выдавливать» [13]: «"Оправдание" – попытка избавиться от имперского комплекса, "Орфография" – борьба с комплексом либеральным, хотя не только. Не забывайте, что я писал её во время расправы с НТВ, никому в этой ситуации особо не сочувствуя и пытаясь хоть себе объяснить, в чём тут ловушка и чем это всегда кончается. "Эвакуатор" – борьба с собственной паникой по поводу террора, это написано за два послебесланских месяца. "ЖД" – попытка выдавить из себя варяга и хазара и посмотреть, что останется». Итак, попробуем понять, что от всех этих комплексов осталось, с какой стати они когда-то появились и не было ли чего-нибудь другого в таинственной душе Дмитрия Быкова. …………. Перенесёмся из 2002 года на десять лет вперёд. Дмитрий Львович к этому времени стал известным литератором, завсегдатаем «Эха Москвы», однако свою способность делать неожиданные выводы так и не утратил [111]: «Вот я скажу вам ужасно рискованную вещь, но почти все, что человек делает, он делает для психотерапии. Вот, как это ни ужасно. Стихи, создание каких-то гениальных проектов … все самое лучшее – творчество, секс, научные открытия, освоение новых земель – все делается из психотерапии. А все плохое ради тщеславия. Вот, я бы как раз разделил все занятия – одно для психотерапии, другое для тщеславия. Вот, занятий для тщеславия у меня, слава богу, почти не осталось». Вроде бы снова Быков иронизирует над самим собой, или хотя бы желает поразить публику парадоксальными суждениями. Но даже в шутке можно обнаружить долю истины. Я допускаю, что в том случае, когда истощается запас заранее приготовленных для беседы фраз, Быков вынужден раскрывать тайники своей души и выбалтывать то, о чём в иной ситуации говорить бы постеснялся. Так вот, если принять последнее заявление Быкова всерьёз, тезис о том, что евреи стали русскими, следует квалифицировать как одно из средств психотерапии. Вряд ли это средство помогло – в «ЖД» всё то же самое, но только обёрнутое в фантастическую форму. Теперь мы подошли к очень интересному вопросу: как можно избавиться от навязчивых мыслей и переживаний, которые не дают спокойно жить. Мне уже пришлось писать о том, как Михаил Булгаков вылечился от морфинизма, ставшего итогом несчастной, почти трагической любви к княгине Кире Алексеевне Козловской. Метод одновременно сложный и простой: «всю свою боль, душевные страдания писатель переносит на своих героев, при этом сам постепенно избавляется от мук» [112]. Не знаю, кто подсказал Быкову подобный метод, однако он им пользуется, согласно собственному его признанию [113]: «Есть три способа борьбы со страхом. Есть нейролептики, таблетки, которые в таких случаях пропишет любой психотерапевт, но это способ паллиативный и дорогостоящий. Есть, разумеется, водка, которая хороша в момент употребления <...> И, наконец, третий способ – попытаться страх трансформировать литературно. Беда в том, что на это не всегда хватает внутреннего резерва. <...> Пока мы можем писать, мы можем обходиться без водки и без таблетки». Только сейчас задумался: когда я пил водку, мешая её с пивом, может быть, тоже пытался избавиться от страха. Но это дела давно минувших дней, теперь и не припомнишь, в чём причина. Слава богу, без таблеток обошлось. А если бы отслужил три года в армии? Ой, и не говорите! Однако здесь, признаться, вовсе не до шуток, особенно если речь зашла о «литературной трансформации». Штука это непростая – даже в словарях не смог найти ответ. Только в главе «Невротик» недописанной книги Быкова о Маяковском прослеживается некая продуктивная мысль, видимо, усиленная страхом самого автора перед старостью и смертью [114]: «Разговоры о душевной болезни Маяковского вспыхивают нередко, но интереса не представляют: он был, конечно, невротик – но с полным сохранением самоконтроля, интеллекта, с безупречной нравственной шкалой. Иные полагают, что все эти неврозы были компенсацией огромного интеллектуального напряжения – увы, так не бывает: именно беспрерывная занятость, ежедневный плотнейший график были средством отвлечься от депрессии, от любых обсессий и от навязчивых мыслей о будущем, о старости, которой он боялся, и смерти, о которой предпочитал не думать вовсе». Быкову больше повезло – во времена Булгакова и Маяковского медицина была развита ещё крайне слабо. Поэтому Михаилу Афанасьевичу не осталось иного средства, как только писать и писать, постепенно избавляясь от страданий. Жаль, что Маяковскому этого никто не подсказал, но видимо, поэзия от такой болезни не спасает. Напротив, к услугам Быкова целый вагон фармацевтических средств, но почему-то он отверг все эти нейролептики и седативные средства, а предпочёл воспользоваться рецептом, апробированным неким психиатром на Булгакове: писать и писать, причём как можно больше. Не исключено, что у кого-то возникнут подозрения, будто я намеренно сгустил тут краски, ну а Дидуров вообще бог знает что себе вообразил. И не было у Быкова ни бессонных ночей, ни депрессивных состояний, не задыхался он от ощущения близкой смерти. Подумалось, ну и выдумщик этот Алексей Дидуров! Но вот наткнулся на признание Быкова, датированное 2011 годом [14]: «В первые два года брака мне часто случалось просыпаться по ночам от страха смерти (и раньше случалось, и теперь случается)». Высказывалось мнение, что причина страха Быкова в том, что его «очевидно, сильно обидели во время службы в рядах Советской армии» [34]. Достаточно посмотреть на фото стройного, очаровательного юноши в ту пору, когда он служил на флоте, и сравнить с тем образом, который впервые предстал перед телезрителями в программе «Пресс-клуб» Киры Прошутинской. Наверняка и в детстве из-за семитской внешности ему изрядно доставалось. Действительно, если поверить признаниям Быкова, изложенным в его «Квартале», так оно и было: «Вспомни, как тебя в армии заставляли после отбоя сто раз отжиматься, и ты отжимался. Как тебя в школьном дворе возили рожей по асфальту, и ты молчал». Этим многое можно объяснить: и страх смерти по ночам, и желание поиздеваться над коллегами, и ненависть к тем евреям, которые настаивают на своём, упорно не желая называться русскими. И даже невиданную плодовитость в литературном творчестве можно рассматривать как попытку доказать обидчикам, что «да, я талантливее всех их, вместе взятых». ………… Однако пора уже перейти непосредственно к «выдавливанию». Насколько я могу судить, эта тема впервые возникла в беседе Дмитрия Львовича с Игорем Губерманом [121]: «Я в себя заглянул. И многое понял. Я понял, что нельзя примирить русского и еврея. Поэтому я их из себя выдавливал, сначала еврея, потом русского. Все свои книги я написал, чтобы избавиться от различных страхов и комплексов. "Эвакуатора" я написал, чтобы избавиться от страха перед жизнью, чтобы понять, что бежать некуда. А вот "ЖД" это то, что остаётся, когда выдавишь из себя по капле и жида, и русского». Но в чём причина такого необычного желания? Перебираю варианты, однако ничего подходящего не нахожу. И вдруг возникла неожиданно шальная мысль: неужто снова двойники? Видимо, Быков решил избавиться от них из опасения, что могут передраться. Понятно, что такие «внутренние» потасовки писателю и журналисту совершенно ни к чему, поэтому и решил выдавливать из себя Быкова-еврея и Быкова-русского. Пожалуй, стоит обратиться к первому упоминанию о таком «выдавливании» – находим его в письме Антона Павловича Чехова к издателю Суворину [122]: «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям <...> выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая». Тут возникает вопрос: какая же кровь потечёт в жилах Быкова после того, как он «выдавит из себя по капле и жида, и русского»? Возможно, американская или европейская… Или, не дай бог, «северокорейская». А может быть, не надо насиловать свою природу? Одно дело – избавляться от рабского сознания. И совсем другое – избавляться от своих корней. Так ведь можно воспарить, как в быковском «Остромове», ну а захочешь приземлиться, и тут окажется, что некуда, что нигде тебя не ждут. Посмотрим, что отвечал Быков на вопрос радиослушателя: «Почему вы вышли из еврейства?» [107]: «А как можно из него выйти? Можно выйти из народа, да. Ну нет, я ни откуда не выходил. <...> У вас какие-то неверные сведения. Или у вас какое-то не то еврейство. Вы слишком обо мне либо хорошо, либо плохо думаете. Есть вещи, из которых вышагнуть нельзя. Но при всем при этом, я много раз подчеркиваю, человек не определяется ни национальностью, ни местом рождения, ни возрастом, ни даже полом. Человек это то, что он из себя сделал». Вот не хотелось бы эти слова Дмитрия Львовича понять так, будто мужчина способен сделать из себя, ну скажем, женщину. То есть превращение возможно, но при наличии квалифицированной помощи. Ну а подчистка в паспорте с целью сокрытия места своего рождения и вовсе карается во всех странах по закону. Но, слава богу, здесь ни о каком выдавливании речи уже нет, что вроде бы позволяет мне на этом закрыть обсуждение национального вопроса и связанных с ним комплексов. Однако комплекс негалахического еврея, если допустимо так это называть, непосредственно связан с комплексом армейского первогодка, на преодоление которого Быков потратил много сил – даже посвятил этому роман. Что ж, если это так, придётся взять в руки карандаш и проштудировать «Оправдание» от корки и до корки. Сначала несколько слов об одном из героев этого романа: «Фамилия Имы была Заславский. В него были влюблены все девочки класса: высокий полноватый еврей с ярко-синими глазами, он был со всеми дружелюбен, охотно давал почитать книги из огромной отцовской библиотеки, помогал с уроками, но никого особенно не приближал». Не правда ли, чем-то напоминает Диму Зильбертруда – круглый отличник, сын «таинственных родителей, о которых в классе почти ничего не знали», что следует отнести к личности его отца. Впрочем, юность Имы пришлась на тридцатые годы прошлого столетия, что для дальнейшего повествования весьма существенно – родители Имы, да и он сам были арестованы. Почему? Быков дал простой ответ, ссылаясь при этом на мнение Роберта Конквеста, автора книги «Большой террор»: «К 1938 году в НКВД скопился материал, достаточный для того, чтобы арестовать всё население СССР». Не стану спорить с британским историком – ему из Англии, конечно же, виднее. Но прежде, чем рассказать о том, что случилось с Имой, перенесёмся на полвека вперёд, когда ещё один персонаж романа, некто Рогов, тоже юноша из интеллигентной семьи, был со студенческой скамьи призван в армию. Это обстоятельство позволяет предположить, что прототипом Рогова стал Быков – даже фамилии удивительно похожи, хотя и звучат они по-разному. Вот фрагмент рассказа Рогова об этом не самом радостном периоде его жизни: «В армии, как ни странно, у него было много времени, чтобы думать. Собственно, это было единственное, чем он мог занять себя, потому что массу никому не нужной работы и бессмысленных строевых упражнений выполнял не он. Он только пытался вывести для себя законы мира, в котором оказался». Вполне логичное желание, поскольку в условиях казармы интеллигентному юноше ничего другого не остаётся, иначе можно деградировать, превратившись в тупое животное, жертву «дедовщины». Об этом за последние годы было написано немало, но тут исповедь, что называется, из первых рук, поскольку Быков оказался в армии примерно в те же годы, что и Рогов. «Жертва могла выжить только одним путем – сживаясь с этой ролью и находя в ней наслаждение; такую жертву никогда не добивали до конца, ибо она была нужна снова и снова. Самое изощренное мучительство, проистекавшее отнюдь не только от скуки, а скорее от того, что в пространстве казармы человека ничто не отвлекало от его истинной природы, основывалось на том, чтобы никогда не домучивать до известного предела, который палач и жертва чувствовали обоюдно». Вряд ли стоит приводить здесь жуткие подробности описанных в романе издевательств. В конце концов Быков выжил, и Рогов вместе с ним. Но мысль о том, что делать человеку в подобных обстоятельствах, как реагировать на унижения и пытки – эта мысль не давала покоя им обоим. Видимо, поэтому в голове Рогова-Быкова и утвердилась фантастическая версия о сверхчеловеке. Более конкретно речь идёт о людях, которые во время «чистки» конца тридцатых годов всё выдержали, никого не оговорили и потому удостоились права на жизнь – они стали элитой, «универсальными солдатами», убийцами и диверсантами. ……….. После этого вывода вполне естественно перейти к комплексу под названием «графомания». Для начала обратимся к словарю [123]: «Графомания – психическое заболевание, выражающееся в пристрастии к писательству, у лица, лишенного литературных способностей». У Быкова своё мнение по поводу этого весьма распространённого явления [85]: «Графоман – любой, кто много пишет. Графоман – любой, у кого есть мания писать. А вот плохо пишущий человек называется бездарью, не будем тратить на него хорошее слово «графоман». Я – графоман. Горький – графоман. Дюма. Лев Толстой с его девяноста томами. Николай Задорнов – с романом «Амур-батюшка». Но надо же просто понимать чётко, что графомания в смысле «бездарность» – плохо. Кто бездарен, мы понимаем: чем он громче орет о своем даровании, тем он более бездарен. … Издавать все, что человек пишет, нельзя. Не потому, что это может быть идейно неправильно, а потому, что это качественно плохо». Графомания в смысле «бездарность» – это я даже не стану обсуждать. Тут Быков снова пытается сместить акценты, подменить понятия, лишь бы как-то оправдаться. Все перечисленные Быковым писатели не имеют никакого отношения к графомании, и уж во всяком случае, за их спиной не удастся спрятаться подлинному графоману. Если же исходить из того, что графомания – это способ, который помогает избавиться от навязчивых переживаний, то всё становится понятным. Пишут много, пишут настойчиво, пишут самые разные люди – от домохозяек до словоохотливых журналистов. Пишут и в издательства, и на страницах интернета, не говоря уже об эпистолярном жанре, который в наше время трансформировался в нескончаемые разговоры, особенно если учесть возможности мобильной связи. Отчасти соглашусь с Быковым – даже Лев Толстой такого увлечения не избежал, но у него это покаяние в грехах, а поводов для сожалений о том, что совершил в молодые годы, судя по всему, было у писателя немало. Итак, можно только радоваться тому, что в наше время, наряду с достижениями фармацевтики, появилось немало других способов для улучшения своего здоровья – речь идёт о психике. И всё это – благодаря обрушившейся на нас свободе, которая расширяет возможности «самотерапии», одновременно умножая то и дело возникающие комплексы. Любопытно, как Быков понимает эту самую свободу [3]: «У меня свое определение свободы. Свобода – это сложность: чем система сложнее, тем она свободнее. В ней больше вариантов, щелей, лазеек – СССР в семидесятые был свободнее нынешней России, хотя в нем не было свободы слова, всеобщих выездов за рубеж и ночных клубов, не говоря уж об «Азбуке вкуса». А свободы было больше, потому что система была разнообразнее, интеллектуально богаче, осмысленнее. Можно было поддерживать эту систему, а можно – с ней бороться (сейчас то и другое одинаково противно). Я свободен в той степени, в какой выпадаю из навязанных ролей и ниш, из готовых рубрик, вообще из схем». Я бы на месте Быкова, будь у меня такая невероятная возможность, не стал бы утверждать, что свобода – это сложность. Можно говорить о том, что время предоставляет нам то или иное количество степеней свободы. Что же касается лазеек и щелей, то они к этому не имеют никакого отношения. Изворотливый жулик может найти способ обойти закон, но это ария совсем из другой оперы. Так что, на мой взгляд, сейчас степеней свободы гораздо больше, чем в СССР – надо только умело воспользоваться столь внушительным богатством. Быкову, похоже, это удалось.


eremey: Глава 14. Политика – это свойство …………… Ещё одно малопонятное утверждение, скорее даже серия взаимоисключающих определений, озвучена то ли Быковым-философом, то ли Быковым-лингвистом – можно подумать, что спорят сразу несколько Быковых, но так и не находят нужного консенсуса [147]: «Политика – это школа, это воспитание в человеке каких-то важных свойств моральных, социальных. <...> Политика – это свойство отвлечь человека от мысли, что он смертен. Это опыт высшей художественной, политической деятельности, всё, что нас превращает в людей, заставляет нас отойти от животных». Честно говоря, я бы постеснялся лезть в политику, не имея «устоявшегося идеологического профиля» и не найдя предварительно согласия между всеми своими «я» в том, что касается определения основных понятий. Без этого увлечение политикой становится никчёмным и бессмысленным. А впрочем, смысл всегда какой-то есть – ну, скажем, добывание средств на пропитание или удовлетворение собственных амбиций. От политики как школы или опыта, не говоря уже о свойстве, снова возвратимся к либералам, точнее к псевдониму под названием либерализм [148]: «Я вообще очень не люблю 90-е годы. <...> Понимаете, вот, слово «либерализм» в России – оно всегда псевдоним. Тогда либерализмом назывались совсем другие вещи. Сегодня либерализм – это псевдоним гуманности, действительно, свободы слова, демократических выборов и так далее. Тогда либерализм, к сожалению, означал достаточно устойчивые мотивы, презрение к труду любому, культ меньшинства при презрении к большинству, достаточно критичное отношение к родине, святую веру в то, что государством руководит менеджер нанятый и вообще культ менеджмента, культ бизнеса при полном отсутствии каких-то социальных перспектив. И я тогда очень много ругал русский либерализм и многие до сих пор мне не могут этого простить. Но не надо забывать, что либерализм в России – это такой стабильный псевдоним всего самого отвратительного для власти». Такое впечатление, что смысл меняется, а слово упорно не желает уходить. Нет бы для каждого десятилетия использовать своё понятие, а здесь опять – всё тот же пресловутый либерализм, только успевший сменить порядком износившийся костюм на новые одежды. Вот если бы захотел помыться в бане, тогда бы можно было разглядеть, кто он такой, а так остаётся лишь догадываться – красавец, инвалид или, не дай бог, трансвестит с репутацией отъявленного педофила? Либерализм, свобода… Когда слишком часто повторяют такие чудесные слова, невольно возникает мысль, что вот ещё чуть-чуть и все печали нас минуют. Это как после произнесения волшебного заклинания «халва, халва, халва…» надеешься на приятное ощущение на языке. Однако проходит время, сменяются десятилетия, и снова вместо свободы возникает некий «псевдоним». И только тогда понимаешь, что свобода – это ощущение, а ощущения, как правило, весьма индивидуальны. Вдоволь «насладившись» так и не съеденной халвой, от темы либерализма обратимся к более значительной проблеме – проблеме выбора. До выборов было ещё далеко, но вот с какой-то стати Дмитрия Львовича эта тема взволновала. Это было в 2009 году [149]: «Всенародная поддержка режима – в процентном выражении – возможна всего в двух случаях: либо население зомбировано и запугано, а в стране осуществляются масштабные репрессии, либо ему по-настоящему положить на власть, и голосует оно, вообще не думая. Первый вариант – с этим, думаю, согласятся даже заклятые враги «кровавого режима» – у нас всё-таки отсутствует». По-моему, Быков перепутал – всё с точностью до наоборот или, во всяком случае, не так, как ему кажется. Малая часть людей, воодушевлённых обещаниями о глобальном процветании и ожидающих обильной жрачки, готова пойти на все тяжкие без каких-либо раздумий, лишь бы свергнуть препятствующий их желаниям режим. Другая же часть, гораздо большая по численности, в отличие от первых думает – но думает в основном о своих собственных делах. И голосует или по привычке, или для того, чтобы пресечь приход к власти любителей нажираться на халяву. Речь о залоговых аукционах и прочих достижениях глашатаев свободы, которые нам известны с 90-х. Так что исход выборов в нынешнее время определяется как бы от противного – кто позовёт обратно в лихие 90-е, тому в итоге не светит абсолютно ничего. Ну разве что 5-7 процентов голосов в среднем по России. ………………. Ещё одна оригинальная мысль Дмитрию Львовичу так понравилась, что он повторяет её чуть ни в каждом интервью. Слышал бы её Алексей Навальный, наверное, свалился бы под стул от такого подлого удара. Тут, понимаешь ли, ночей не спишь, всё ищешь зарубежные счета и собственность злодеев-коррупционеров, а этот Быков, даже глазом не моргнув, объявляет их заблудшими, несчастными овечками, которые вынуждены брать взятки всего лишь из гуманных соображений – чтобы сограждане окончательно не перессорились между собой. Ну, в самом деле, как ещё можно объяснить такой вот тезис [150]: «Коррупция – это попытка наладить человеческие отношения взамен бесчеловечного закона». Коррупция, как всем известно, есть. И даже на глазах у нас махровым цветом расцветает. То есть, казалось бы, в отношениях между людьми давно уже должен быть идеальнейший порядок, если верить Быкову. Однако все ожидания оказываются напрасными, поскольку такие отношения возможны лишь внутри материально обеспеченных элит – в цивилизованной Европе, в развитых Соединённых Штатах, возможно, в арабских эмиратах или где-то в Средней Азии, ну и конечно на Рублёвке и еще в нескольких местах. У большинства народа просто нет денег на коррупцию, отсюда и вся эта кутерьма на Триумфальной площади и на Болотной. Или я не прав? Похоже, Дмитрий Львович соглашается [53]: «Раздел всё-таки, как это ни печально, проходит между народом и элитами. Именно отсюда яркая антиэлитная направленность всего, что сейчас происходит. Мы не пустим власти в свою лодку. Мы считаем, что они тушат пожары отдельно, а мы отдельно. <...> Вот этот раскол не по идеологическим, а по имущественным и статусным показателям, он сегодня очень важен». О лодочке поговорим потом, поскольку идеологический раскол куда важнее её мореходных качеств, удобства кают и мастерства шеф-повара тамошнего кабака. Заранее ясно, что если посреди бушующего океана команда начнёт мутузить капитана, а пассажиры будут требовать, чтобы старшего помощника вздёрнули на рее, такая лодка вряд ли доплывёт до берега. Весьма опрометчиво и заявление, посвящённое пожарам. Какая разница – всем вместе или по отдельности гореть? Когда участвуют в тушении всем миром, как прежде было в деревнях, хотя бы остаётся слабая надежда. ……………… Только через год, в преддверии выборов, Быков разъясняет нам причину такой дискриминации по отношению к либералам, рассматривая возможные кандидатуры на пост премьер-министра, в частности, шансы Михаила Прохорова и Алексея Кудрина [153]: «Премьером может стать <...> кто угодно, но человек либеральной репутации. Другое дело, что эта либерализация приведет отнюдь не к раскрепощению прессы или раскрепощению выборов, а к тому, что будет жёсткое квази-либеральное наступление на льготы, на последние остатки социалки, на пенсионный возраст, о котором сегодня уже говорят. То есть это будет <...> научная система выжимания пота в сочетании с научной системой зажимания рта». Вот даже как! Совсем не ожидал подобного от Кудрина. Тут альтруизмом даже и не пахнет – одно лишь квазинаучное закручивание гаек. Не дай бог, талоны на продовольствие надумает ввести. В общем, ужасны сами по себе эти либералы и очень страшная получается картина, если страна окажется под их пятой – настолько страшная, что попросту не верится. Но что поделаешь, Быкову виднее: он человек общительный, у него гораздо больше информации, по долгу службы ему приходится разговаривать с разными людьми на презентациях, в фойе концертных залов, в ресторанах, в Домжуре или в Доме Литераторов. Возможно, по результатам этих разговоров он и пришёл к печальным выводам. И в ожидании либеральных перемен пал духом окончательно и бесповоротно [154]: «В России очень тошно, вот, исключительно тошно. И эта тошность – она не зависит от того, воруют или нет. Не зависит от того, как агитируют. Она, вот, зависит исключительно от одного – от процента фальши и лицемерия». Надеюсь, это не имеет отношения к Кудрину. С другой стороны, лицемерия и фальши выше крыши, куда ни посмотри. Особенно на просторах интернета, где царствует примитивный агитпроп. Кстати, такое же ощущение, как у Быкова, появилось у меня в 80-е годы – точь в точь! Это ещё до прихода к власти Горбачёва. Видимо, у каждого наступает тот момент, когда становится невмоготу. Только вот Дима в те времена радовался жизни, отдыхая во всесоюзной здравнице «Артек», затем вроде бы на волне неведомого мне энтузиазма вступил в КПСС, ну а теперь вдруг ни с того и ни с сего у него возникло умственное просветление – видимо, возраст подходящий. Только ведь не в состоянии Дмитрий Львович вот чего понять: люди уже много сотен лет, по своей сути, не меняются – изменчив только фон, то есть меняется одежда, машины, жилые здания, оружие и прочие малосущественные причиндалы. Да ещё время от времени хорошо оплачиваемые мудрецы придумывают разные небылицы для успокоения народа – тут и явление Христа народу, и демократия, и развитой социализм, и либерализм, столь неприятный Быкову, и общество, где обеспечивают каждому равные возможности. Впрочем, за всем не уследишь – я вот пишу, ну а тем временем «яйцеголовые» ещё какую-то напасть на нашу голову готовят. Ну что ж, от либерального «сатрапа» Кудрина плавно перейдём к Навальному, который Быкову гораздо симпатичнее [155]: «Если за ним кто-то и стоит, то за ним стоят люди очень талантливые. <...> Я уверен, что Навальный – это прекрасный русский проект. И более того, почти уверен, что это проект самого Навального. <...> Мне кажется, что Навальный – это еще не единственная возможная альтернатива. А для того чтобы появилось несколько таких фигур и между ними началась нормальная дискуссия и конкурентная борьба, достаточно крошечного послабления, которое давно уже носится в воздухе, и мы немедленно получим ожившую, увлеченную, очень умную страну». Что носится, то есть носилось в воздухе, признаюсь, так и не почувствовал, разве что гарь от горящих торфяников где-то в Подмосковье. Хотя, возможно, это было раньше, не в том году. Да и на оттепель как-то не похоже, несмотря на переименование милиции в полицию. Какие-то надежды кое-кто связывал с возможностью выдвижения Дмитрия Медведева на новый срок. Помнится, даже обращение представители либеральной интеллигенции ему писали, а толку-то? Могу предположить, что уже в 2011 году Быков предчувствовал и создание Координационного совета оппозиции, и лидерство в нём Навального. Вот только не смог предвидеть, что получится потом. Однако об этом разговор – позднее. А в том памятном году, когда душа ещё была полна надежд, Дмитрий Львович не скрывал восхищения талантами будущего лидера, смиренно оставляя себе роль свидетеля или хотя бы хроникёра, если судить по разговору с Сергеем Корзуном в программе «Без дураков» на радиостанции «Эхо Москвы». Одно только удивляет – почему-то Быков возражал против того, чтобы Навального избрали президентом [156]: Д. Быков: Я очень люблю Навального, но Навальный был бы гораздо уместнее как премьер. Или как министр юстиции <…> С. Корзун: На себя не примеряете политическую карьеру? Д. Быков: Что вы, боже упаси! Сергей, как можно! Я – скромный литератор, которому, может быть, кто-нибудь из них когда-нибудь выпишет небольшую пенсию. Лукавит Дмитрий Львович, скромничает. Неужто сам примеривается к креслу президента? А правда, почему бы нет? Известно же, что горшки не боги обжигают. Вот и Быков ещё не нобелевский лауреат, но обладает огромным авторитетом среди читающей публики и слушателей «Эха Москвы». Ему сам бог велел задуматься об этом. Тем более что солидных претендентов, кроме Путина, на горизонте пока не наблюдается. Попробуем в этой истории разобраться более подробно. Вот что Быков говорил в конце 2012 года [157]: «Сейчас многие склонны уважать себя за предков, за размеры страны, за историю, за ресурсы – словом, за вещи, в которых нет никакой личной заслуги. А уважать себя надо за то, что сделал из себя лично ты». Ничуть не сомневаюсь, что Дмитрий Львович достоин собственного уважения – себя он сделал сам, своими руками и собственными мыслями. Не без сторонней помощи, конечно – вспомним хотя бы Андрея Вознесенского, красноречивых критиков Елисеева, Данилкина. Так что повторюсь – уважения он вполне достоин. В отличие от действующего президента любого государства, которого вроде бы уважают лишь за размеры страны, либо за её историю, либо за ресурсы, либо за то, что под рукой станок для печатания долларов. Ещё раз повторю, если выразился не вполне понятно: Быков уважаем сам по себе. А если так, то почему бы не нацелиться на должность президента? Тем более что Алексей Навальный смотрится лишь в роли председателя правительства. Но прежде, чем делать такое предложение Навальному, логично было бы проверить его в роли градоначальника Москвы. Вот что говорил Быков в августе 2013 года в программе «Особое мнение» радиостанции «Эхо Москвы» [158]: «Я, безусловно, буду голосовать за Навального, потому что он – самый перспективный на сегодняшний день политик в России. И мне очень нравится, как он действует. Я редко вообще хвалю людей и особенно уж редко говорю, что кто-то умнее меня, быстроумнее меня (от писателя трудно такого дождаться). Но Навальный – это компьютер с гораздо более высоким быстродействием, чем я, он лучше организован». Готов согласиться с Быковым: компьютер можно, правда с некоторыми оговорками, использовать в качестве министра финансов или же премьера. В крайнем случае, как руководителя МВД, если не найдётся кто-нибудь поопытней – об этом варианте Быков говорил в беседе с Ксенией Собчак на интернет-портале «Сноб» [159]. Однако никому не может в голову прийти мысль поручить холодному и расчётливому разуму управление страной. Тут должен быть человек с чувствительной душой, способный откликаться на чаяния своего народа. Ну вот, к примеру, Дмитрий Быков – чем не российский Вацлав Гавел? Но прежде, чем начинать воплощение мечты, надо бы изыскать для этого возможности. Ничуть не сомневаюсь, что в ток-шоу или в теледебатах Быков любого сумеет переубедить или, на худой конец, переговорить – все разом откажутся от своих претензий на власть и станут под знамёна партии Быкова-политика. Проблема в том, как получить доступ к микрофону [160]: «Вот в другой какой-нибудь среде, когда действительно что-нибудь изменится в парламенте, когда партия перестанет создаваться сверху по кремлевскому или иному запросу, тогда мы о чем-то сможем поговорить. Но пока давайте хотя бы дадим равный доступ оппозиционным силам на равные федеральные каналы. Вот после этого у нас будет парламент. А пока, к сожалению, у нас есть кукольный театр». Казалось бы, почему бы нет? То есть, почему бы не предоставить равный доступ партиям? Но вот представьте себе ситуацию: властвующая партия одна, а оппозиционных – двести двадцать восемь. И все в один голос обличают эту власть. Что нам тогда предложит телевидение, даже не хочу предполагать – это уже будет не театр, а бродячий цирк. Вам это надо? На мой взгляд, единственный критерий для определения доступа к эфиру – это реальная численность партий, претендующих на власть. Если в какой-нибудь Партии Пильзенского Пива всего-то восемьсот человек, а у КПРФ, к примеру, больше в двести раз, тогда напрашивается вполне логичный вывод: целый час придётся снова Зюганова терпеть, ну а любителям пива достаточно будет двадцати секунд. И ни секундой больше! А дополнительное эфирное время пусть покупают за свой счёт, сэкономив денежки на пиве. В связи с этим у меня возникает ещё один вопрос: надо ли предоставлять трибуну политическим фигурам прошлого, уже доказавшим свою несостоятельность? Послушаем мнение Дмитрия Быкова [161]: «Борис Немцов, конечно, хороший человек. Но Борис Немцов, я уверен, наделал во власти много ошибок. Много вынужденных ошибок. Это касается и Чубайса, это касается и Ельцина. Но вектор того, что делали эти люди, все-таки, он сводился к тому, чтобы Россия была страной мыслящей». Да кто же против мыслящей России? Вопрос в другом: какие в головах людей доминировали мысли. Весьма популярная мысль «побольше заработать» никого не удивит, но вот каким способом – это уже гораздо интереснее. Сорняки, давшие всходы в 80-е годы, в 90-е настолько разрослись, что вырубать их теперь совершенно бесполезно. Корни в землю глубоко ушли – копать, не перекопать. Остался один способ – выращивать такие растения, которые способны заглушить сорняки, не дать им размножаться, а в перспективе эта сорнячная братия засохнет на корню. В какой-то степени и Быков разделяет эти мысли [162]: «Момент захвата власти в 90-е годы, или в момент «большого хапка», как это иногда называется, по своим особенностям технологическим не так уж сильно отличался от большевистского захвата власти». Не берусь судить о технологии, но в октябре 17-го большевики воспользовались слабостью тогдашней власти, ну а в России 90-х власть сама потворствовала этому «хапку». Даже не потворствовала, а посчитала святой обязанностью разбазарить государственную собственность, только бы не допустить возврата к старому, то есть к прежнему режиму. Мысль конечно благородная, вот только реализация грешит – вместо одурачивания под знаменем КПСС мы получили то же самое под знаменем ельцинского триколора. Это если отвлечься от появившейся в магазинах колбасы. Подобный вывод не противоречит мнению Быкова о «героях» 90-х, озвученному в 2006 году [163]: «Да, я очень не люблю Михаила Ходорковского, я абсолютно уверен, что в стране, которую этот человек хотел построить, мне не было бы места. Я уверен, что это такой же циник, как и многие его ученики, ныне во власти преуспевающие». Опять же не берусь судить – ученики ли это, ставленники, коллеги по комитету комсомола или просто жулики, что, в общем, не существенно. Важен сам факт презрения к человеку, который обогатился в то время, когда Дмитрий Быков, да и многие другие жители России едва ли не перебивались с хлеба на воду. За это нужно «благодарить» и Немцова, и Чубайса. Так что негодование Быкова понятно, хотя со временем оно претерпело некоторые изменения, но об этом речь будет впереди. Ещё более «нежные» чувства Быков испытывает к Роману Абрамовичу [154]: «А вот Роман Аркадьевич Абрамович (я имел счастье и лично его наблюдать) – это какой-то человек удивительно обаятельный и очень приятный. <...> Он, вот, с тобой разговаривает и ты знаешь: все, что ты мог бы ему сказать обличительного, он прекрасно знает. И он смотрит на тебя этими голубыми глазами и говорит: «Ну да. А что?» Вот это, действительно, так и есть. Вот так и Роман Абрамович, совершенно точно, всё признает: «Да, всё было. Ну, это такой бизнес». И я понял, как добиться успеха в России – её надо принимать как данность, вот и всё. Не надо ничего менять, не надо проектировать какие-то вещи, не надо замышлять великие проекты. Надо просто понимать страну (она не бином Ньютона, всё понятно), надо подбирать то, что плохо лежит (плохо лежит почти всё) и принимать существующий порядок вещей как неизменную данность. И всё время с такой вот виноватой улыбкой. <...> Ну, в общем, я люблю этого человека. Да. Я всех люблю вообще, но его как-то особенно». Надо признать – талантливо написанный портрет! Если бы подобную портретную галерею Быков воплотил в роман, я бы с удовольствием читал и перечитывал. Вот что значит вдохновение, которого Быкову-писателю иной раз явно не хватает. И всё же странно – согласно утверждению Дмитрия Львовича, евреи выстроили страну. Так чем же тогда тут возмущаться? Построили что-то, и на том спасибо, вот и Абрамович потрудился. Остаётся только принять это насилие над своей страной как неизбежность… И, по возможности, делать вид, что нам приятно. ………………. Теперь обсудим очень актуальную проблему – речь о свободе слова. Слово Быкову [142]: «Россия – из моих наблюдений – это такая страна, что если ей что-то не нужно, оно здесь не приживается. Неорганичные для неё вещи имеют здесь вид весьма жалкий. Например, российский парламентаризм. <...> Парламентаризм не очень нужен. Наверное, не очень нужны нарочитые какие-то инновационные формы, когда ищут-ищут инновацию, только чтобы показать её народу. <...> А свобода слова нужна, потому что она цветет в России пышным цветом. Все разговоры, что её нет, не стоят ломаного гроша. Мы с вами сидим, разговариваем. И в блогах народ пишет, что хочет». Пожалуй, сравнивать свободу самовыражения в интернете с возможностями выступления на радио или на телевидении я бы не стал – это понятия несопоставимого масштаба. Ну вот представьте, сидят два журналиста в студии программы «Особое мнение» весьма популярной радиостанции «Эхо Москвы» и мирно беседуют о том о сём, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие своим радиослушателям. А ведь всего лишь года за три до декабря 2009 года, когда происходит этот разговор, Быкову удалось прорваться в эфир «Эха» только благодаря премии «Большая книга», которую он получил за «Пастернака». Так может быть, свобода слова предназначена лишь для лауреатов? От свободы слова, которой, на мой взгляд, как не было, так и нет – причём не только здесь, но и за океаном – вполне логично перейти к проблеме запрета на профессию [165]: «Хотя, я вообще, враг охоты на ведьм, некоторая люстрация в стране необходима. Люди, которые занимали крупнейшие, идеологические запретительные посты. Люди, которые занимались гноблением откровенным, неугодных обвиняемых, в судах. Люди, которые занимались прямой ложью на телевидении. Мне кажется, эти люди должны быть попросту лишены права принимать эти должности в будущем. Люстрация – это неизбежное будущее для России». Я бы ещё добавил к этому списку тех, кто хотя бы раз в жизни кому-нибудь соврал. Если, по мнению Быкова, у нас свобода слова и в этом все равны, какая разница, где сказал неправду – на радио, на телевидении или просто в разговоре за бутылкой пива? Соврал – изволь-ка отвечать! Следует также включить в перечень претендентов на люстрацию всех, кто сморозил чушь в эфире, кто когда-то нагрубил жене, кто не уступил место старику в трамвае. За всё надо беспощадно штрафовать или иным образом наказывать – кого-то отлучать пожизненно от телевидения, кому-то запретить иметь жену, а прочим под страхом уголовного преследования не разрешать пользоваться трамваем – пусть себе ездят на такси! Теперь позвольте привести два фрагмента из сказанного Быковым в радиоэфире: один датирован июнем 2012 года, а другой – ноябрём следующего года. В обоих случаях речь идёт о диалоге с властью. Читаем первый фрагмент [166]: «Я не верю в возможность диалога с нынешней российской властью. Она свой диалог ведет, ведет его в формате обысков, прямых преследований, разнообразных унижений и клевет, подозрений в связях с Западом и так далее. Ну, хотите вести диалог в таком режиме? Ну, поговорим в таком. Но мне кажется, что фаза диалога миновала – сейчас нужно другое. Я против всяческих противостояний, в том числе и силовых. Сейчас время создания альтернатив». А вот фрагмент второй – повторю, что это было всего лишь через полтора года [84]: «Если ты политик, ты должен разговаривать с властью. <...> Господа критики, <...> если бы вы были чуть активнее, наверное, мы жили бы уже в других условиях и в другой стране. Потому что сходить на встречу с писателями и потом писать язвительные комментарии в блогах – это, простите, поведение довольно крысиное: ты уж либо не ходи, либо если ты сходил, не смей отзываться издевательски о тех людях, которые там поставили серьезные вопросы. <...> У нас люди предпочитают критиковать всех, кто что-то делает, но сами не предлагают никакой абсолютно альтернативы». То ли ходи, то ли не ходи. То ли разговаривай, то ли молчи. Уж что-нибудь определённое нам бы посоветовал. Кстати, сам Быков не раз предлагал попросту не замечать действующую власть, игнорировать её – это его оригинальная альтернатива. И всё же без поллитры не пойму – так нужно говорить с властью или категорически нельзя? Вот не могу поверить, что Быков тут слукавил, подстраиваясь под ситуацию и следуя такому своеобразному критерию нравственности суждения, как политическая целесообразность. Теряюсь в догадках, но объяснения не нахожу. Кто-то может подумать, что я специально выискиваю в речах Быкова несоответствия, нелепости, что препарирую фразы, намеренно искажая смысл, что возражаю там, где в этом нет никакого смысла. Уверяю вас – всё совсем не так. А дело в том, что в многословии Быкова есть один изъян, о котором я уже писал: когда исчерпан запас заранее подготовленных красивых фраз и мыслей, приходится что-то на ходу выдумывать, а это чревато тем, к чему и впредь я намерен придираться. Такое у меня неискоренимое желание. Коль скоро речь зашла о нравственности, конкретнее о том, насколько искренни те или иные из высказываний в эфире, попробуем проанализировать ещё два небольших фрагмента из выступлений Быкова [167]: «Я борюсь не против чего-то, а за что-то – за внутренне свободного достойного человека, который имеет какую-то шкалу нравственных ценностей. Наша претензия к власти, в сущности, нравственного характера. Нам не нравится нравственность нашей власти». А вот что Быков говорил всего лишь через год [168]: «Я вслед за Томасом Манном, который эту мысль впервые высказал в «Романе одного романа», считаю, что большое зло нравственно благотворно, потому что по отношению к нему приходится определяться. Оно приводит к солидарности добра, оно не оставляет добру лазейки и не оставляет ему компромисса». В свою очередь я, следуя за мыслью Быкова, начинаю кое в чём сомневаться. Если власть безнравственна – это несомненно зло. Но действие этого зла, согласно Быкову, оказывается благотворно, Так, может быть, не следует тревожить это зло своими выступлениями – пусть его благотворное влияние продолжится. А там уж поглядим… В завершение этого затянувшегося разговора о политике хотелось бы вновь уделить внимание литературе [2]: «В литературе речь идет о бессмертии, а в политике – всего лишь о победе или славе. Я действительно не политик. Это скорей печально, что писателю приходится ходить на митинги. Но что делать, если в стране очень мало людей, которым чистая совесть нужна профессионально? А писателю нужна…». Вот очень сомневаюсь, что нужна. То есть, что нужна профессионально. А потому что, несмотря на всё возрастающее количество писателей на каждую тысячу бессовестных людей, создаётся ощущение какого-то вселенского кошмара. Это если поверить совестливому Быкову.

eremey: Глава 17. Партия белых воротничков Очень хотелось бы понять, даже сделав скидку на политическую «недозрелость» Быкова – что это был за класс, на который он рассчитывал в своей борьбе? Ну может быть, не класс – пусть будет лишь ячейка общества. В конце концов, каждый в своей жизни старается опираться на семью. Ульянов-Ленин в качестве опоры выбрал самый обездоленный класс, которому некуда было отступать, и провозгласил диктатуру пролетариата. А Быков вроде бы надеется на интеллигенцию [178]: «Интеллигенция – это не то, чтобы самые умные, не то, чтобы занятые интеллектуальными какими-то вещами. Это люди, дающие моральную санкцию на то или иное поведение народу или власти. Ну вот, есть такая прослойка, которой народ по умолчанию доверил выдачу моральной санкции. Вообще, понятие моральной санкции в России – оно очень значимо. Вот, скажем, у Столыпина во время реформ этого понятия не было, и он остался вешателем. А у Ленина почему-то было. Потому что Ленин был воплощением многолетних чаяний той же самой интеллигенции, и плоть от плоти её». Не слышал, чтобы народ что-то интеллигенции доверил, тем более по умолчанию – это как это? Может быть, состоялся референдум, а я его почему-то прозевал? И вообще – можно ли народ отделять от его прослойки? Это всё равно что из пирожного удалить весь крем, а потом предложить кому-нибудь на завтрак. Чёрт с ним, с завтраком – можно и поголодать. Но тут ведь речь заходит о каких-то санкциях! Сразу холодок по коже, хотя вроде бы никаких особых прегрешений за собой не замечал. Ладно, пусть Столыпину не повезло – ну не дорос он до моральных санкций. Но вот чего я никак не предполагал, так это того, что Ленин был «воплощением многолетних чаяний»… Думаю, десятки тысяч представителей интеллигенции, погибших в гражданскую войну и вынужденных эмигрировать из России, просто перевернулись бы в гробу, если бы дошло до них сказанное Быковым. Вот уж сказал Дмитрий Львович, так сказал! Очень похоже, что перепутал или какой-то текст вверх ногами прочитал. Не знаю, текст не видел, а потому сошлюсь на диссертацию по теме «Революционное творчество интеллигенции Петрограда и Временное Правительство: март-июнь 1917 г.» [179]: «Интеллигенция была одним из катализаторов революционного процесса в России, а создание Временного правительства явилось воплощением её многолетних чаяний». Ну так и быть, с воплощением замнём. Посмотрим, чем ещё нас Дмитрий Львович удивить способен [180]: «Интеллигенция давно уже, при всем своем пресловутом белоручестве, кормит Россию, обеспечивает её оборону и всё, что в ней есть конкурентоспособного, начиная с культуры и кончая физикой». Надо бы ещё добавить: выращивает хлеб и кукурузу, рубит лес, качает нефть и газ… Когда-то Быков евреям отдавал приоритет в строительстве России, теперь вот вроде бы свои взгляды поменял – оказывается, интеллигенция построила Россию. А что если тут нет никакого противоречия? И впрямь, мне слышится в словах Дмитрия Львовича то, что он не решается сказать: интеллигенция это и есть евреи. Да неужели? Однако, вне зависимости от национальной принадлежности программистов, писателей, нефтедобытчиков и строителей газопроводов, остаюсь в недоумении: бедная интеллигенция, как же ей удаётся везти весь этот воз? А всё потому, что это высшее состояние народа, если верить Быкову [85]: «Все эти разговоры, что интеллигенция не мозг нации, а говно, пошедшие с Ленина, что интеллигенция слаба, что интеллигенция во всем виновата, что она продалась… Её потому во всём обвиняют, что только она, в общем, и есть. Пролетариата нет, крестьянство – неизвестно, где находится, а интеллигенция – вот, её видно, она ещё собирается. Как дура, подставляется, что-то говорит… Интеллигенция – это лучшее, что есть в стране, это высшее состояние народа. Интеллигенция – это не прослойка, как газ, это не прослойка, а высшее состояние воды, когда она кипит. Интеллигенция – высшее состояние народа, к которому народ должен стремиться, интеллигенция – лучшее, что есть в России, это соль земли и, по большому счету, это единственное ценное, что есть в этой стране. Кроме нефти, разумеется. Интеллигент – это высший и лучший представитель обывателя». Совсем некстати вспомнилось: «Deutschland. Deutschland uber alles!» [181]. И перед глазами возникла зала, заставленные пивными кружками столы и… Впрочем, я увлёкся – по сути, здесь нет ничего общего с тем, что девяносто лет назад происходило в Мюнхене. Есть только восторг от произносимых слов, есть некоторая доля юмора и вдобавок к ним – чудовищная сила убеждения. Ну как можно Дмитрию Львовичу не верить? Кстати, углядел тут оговорочку по Фрейду. Когда-то Быков утверждал, будто израильские евреи – это соль в солонке. Теперь вот оказалось, что наша интеллигенция – это соль земли… Однако не будем придираться. Пришла пора заняться лодкой, что было мной ранее обещано [182]: «Я думаю, что лодку нужно раскачивать ровно до того момента, когда народ точно также возьмет власть в свои руки и продемонстрирует всем, какой блистательной, а не серой может быть наша страна. … Раскачивать лодку нужно ровно до тех пор, пока мы вернем страну себе. Мы – себе, а не каким-то, простите меня, бездарным и трусливым типам». Читаем далее: «Все эти разговоры о раскачивании страны очень смешны и странны. Просто люди перестали видеть абсолютно очевидные вещи. Кто раскачивает страну? Те, кто выходят на улицы и бульвары погулять с цветными ленточками?». И вот ещё, теперь уже и про лодочку, и про переворот: «Я постоянно получаю всяческие вопросы насчет того, что же мы будем делать, если раскачаем лодку, случится переворот, куда мы побежим. Значит, еще раз говорю, раскачиваем лодку не мы и переворота хотим не мы». Все эти три фрагмента взяты из одного разговора в эфире передачи «Особое мнение» радиостанции «Эхо Москвы». Всё это сказано одним Дмитрием Львовичем Быковым, но впечатление такое, что их там было трое – один Быков раскачивал страну, другой попытался какую-то лодку раскачать, а третий сопротивлялся всему этому. Если учесть, что разговор состоялся в День Победы, 9 мая 2012 года, когда народ уже изрядно праздновал, то мысль напрашивается лишь одна. Но вот какая – об этом догадайтесь сами, поскольку я от этих шуточек уже устал. Попробую слова Быкова анализировать всерьёз – посмотрим, что из этого получится. Итак, раскачивать лодку должна вроде бы оппозиция – это вполне логично, поскольку идёт борьба за власть. Если же верить третьему из Быковых, то власть сама раскачивает лодку, взяв на себя роль этой самой оппозиции. И возникает вопрос: то ли оппозиция столь немощна, то ли речь идёт о разных лодках… Ну вот попробовал и убедился – всерьёз у меня никак не получается. Ладно, посмотрим, какие прогнозы Быков делал через полгода после этого, в беседе с Сергеем Корзуном [183]: «Я вообще очень люблю, чтобы были митинги. Это улучшает атмосферу в стране. Люди чувствуют себя свободнее. Но отсутствие митингов не кажется мне трагедией, потому что власть не сменится путём митингов. Власть сменится путём деградации одной её ветки и реанимации другой. Вот и всё». Так и не понял, что же станет с лодкой, если мы займёмся ветками? И можно ли реанимировать ветку, например, на двухсотлетнем дубе в парке под моим окном? Наверное, следует за консультацией обратиться к такому специалисту, как Лобков – я-то во всей этой ботанике совсем не разбираюсь. Впрочем, после закрытия телеканала «Дождь» наверняка у Лобкова есть более важные дела, чем комментировать новую «альтернативу» Быкова. Попробуем разобраться сами, а для этого вернёмся снова в день 9 мая 2012 года, к весьма эмоциональному монологу Быкова [182]: «Лично мне, понимаете, мне очень надоело, когда оскорбляют меня и моих единомышленников, называя их «Революцией норковых шуб» или «Клерками», или «Ничтожным тунеядским большинством»… Интересно то, что все эти оскорбления в адрес бездельников, тунеядцев, ничтожеств исходят от людей, которые мало что сделали сами-то, по большому счету. А те, кто выходят на эти площади, те, кто высказывает свое мнение, это люди с некоторыми заслугами. Понимаете, мне немножко надоело, когда, в общем, меня все время называют тунеядцем. Я двадцать пять лет выслушиваю разговоры о том, что я работаю многовато, что пора бы уже как-нибудь мне перестать. И тут я вдруг оказался тунеядцем». Лично мне не приходит в голову мысль называть Дмитрия Львовича тунеядцем. Работает, можно сказать, выбивается из сил, поднимая рейтинги продаж своих произведений, а тут такие неоправданные обвинения. Но это ещё, как говорится, полбеды. А главная напасть в том, что унижают креативный класс. Тут только я и догадался, что Быков имел в виду, говоря о деградации и реанимации каких-то веток. Ведь деградирует пролетариат, а реанимируется интеллигенция. Так, Дмитрий Львович, или же не так? Судя по всему, верна моя догадка [184]: «В России как раз элита – самая лучшая кузница для революционного класса. <...> Разговор о нашей знати всегда велся ещё после декабристского восстания. Почему-то только у элиты и только у людей с деньгами и возможностями в России сильно развитое, даже, может быть, иногда до болезненности чувство собственного достоинства. Это чувство отказывается мириться с теми унижениями, с которыми охотно и привычно мирится большинство. Ничего не поделаешь: в стране, еще недавно отменившей крепостное право, это очень живо. Поэтому, к сожалению, со скрежетом зубовным должен я признать, что большинство революционно настроенных людей сегодня – это люди хотя бы с минимальным состоянием и минимальными возможностями, и люди, очень часто происходящие из элиты, <...> кого не так просто оказалось нагнуть. <...> Мы ждём элитную революцию». Итак, пролетариат был провозглашён Лениным революционным классом, поскольку ему нечего было терять. Теперь же всё наоборот, так считает Быков: элите есть, что терять, именно поэтому она наиболее революционна. Следуя этой логике, самым-самым революционным классом следует признать класс миллиардеров, поскольку в России миллионы малоимущих о том только и мечтают, как бы толстосумов «раскулачить» и всё не по закону нажитое богатство отдать в руки государства. Вот никогда бы не подумал, что Быков станет защищать интересы олигархов. Ну что ж, покончив на время с ожидаемой Дмитрием Львовичем «элитной революцией», читаем дальше: «Львиная доля участвующих в протестах сегодня <...> – это литераторы либо люди творческих профессий. Вообще это не их дело, потому что политика – это искусство возможного, а нам надо всё время хотеть невозможного, странного. Но почему-то так получается, что совесть осталась, в основном, у тех людей, для которых она является рабочим инструментом». Про бессовестный народ я уже писал, экстраполируя рассуждения Быкова. Теперь приходится сожалеть о том, что для людей творческих профессий совесть стала всего лишь рабочим инструментом. Вот написал книгу или рассчитал синхрофазотрон, и можно о совести забыть на время, немного отдохнуть после праведных трудов. Правильно ли я вас понял, Дмитрий Львович? Ответ на заданный вопрос находим там же: «Если у человека нет этого сознания своей правоты, он может стать конформистом, трусом, подонком, кем угодно. Но художником он быть не сможет. Вот, поэтому так много в рядах этой оппозиции творческой интеллигенции». Тут я просто обязан возразить, вы уж меня извините. А дело в том, что человек может заблуждаться, и в этом случае сознание правоты у него как будто есть, только вот самой правоты – почему-то кот наплакал. То же можно отнести и к рассуждениям Быкова о совести. Теперь завершающий аккорд нашего исследования о том, как Дмитрий Львович представляет себе перспективы революции [185]: «Почему, собственно, большевики были партией нового типа? Потому что это партия, в которой парламентская деятельность не так важна, а важно вовлечь как можно больше низов, чтобы они могли внятно формулировать свои требования. Это партия, которая активизирует тогда рабочий класс, сегодня – сегодняшний пролетариат (это офисный класс или, может быть, это класс бюджетный)». Итак, по мнению Быкова, сегодняшний пролетариат – это офисный класс, как ещё его называют, «офисный планктон». Никого не хочу обидеть – ни банковских клерков, ни менеджеров торгово-посреднических фирм. Только удивляюсь изменчивости взглядов Быкова, ещё недавно делавшего ставку на творческих работников. Бог в помощь строителю партии «белых воротничков».

eremey: Новая газета, Дмитрий Быков: Ройзман вызывает такую бешеную вражду именно тем, что он литератор… Но если любят Ройзмана в основном суровые представители среднего класса, среднего возраста, – то ненавидят две категории граждан: интеллигенция и власть. Выходит так, что интеллигенция ненавидит Ройзмана за то, что он писатель... Ай да Быков! )))

eremey: Глава 18. Всё мнётся, сыплется …………… Ещё в начале 2013 года свои надежды Быков-конформист связывал с Координационным советом оппозиции [183]: «Я абсолютно уверен, что если бы в России году в 1913 существовал Координационный совет, летом 1917 года всё выглядело бы далеко не так катастрофично». Увы, Дмитрий Львович в январе 2013 года явно был не в лучшей своей форме. Напрасно он попытался сравнить этот год с 1917-м. Ведь вот накаркал же! Главные события, как и в семнадцатом году, случились в октябре. 19 октября 2013 года КСО прекратил существование.

eremey: Глава 20. Она уже́ Эту загадочную фразу-восклицание, которая использована в качестве названия главы, я обнаружил в романе «Эвакуатор» Дмитрия Быкова. Конечно, если вынуть фразу из контекста, можно как угодно интерпретировать её смысл, но я не взялся бы за это малоприятное занятие. В принципе, готов был привести полностью весь текст стихотворения, однако лишён такой возможности из-за недостатка места, а потому ограничусь наиболее впечатляющим фрагментом: Все мнётся, сыплется, и мнится, Что нам пора, Что опадут не только листья, Но и кора, Дома подломятся в коленях И лягут грудой кирпичей — Земля в осколках и поленьях Предстанет грубой и ничьей. Но есть и та еще услада На рубеже, Что ждать зимы теперь не надо: Она уже́… После заявления Дмитрия Львовича о деградации эти стихи уже не кажутся столь загадочными, как мне подумалось вначале. Пожалуй, за исключением последней строчки, смысл которой за время написания книги я не раз пытался распознать, но всё почему-то оказалось без толку. Именно эта неудача заставила меня при исследовании творчества Быкова-стихотворца прибегнуть к услугам признанных литературоведов и филологов. ………… Для сравнения приведу две эпиграммы, написанные Пушкиным. Первая – на Воронцова: Полу-милорд, полу-купец, Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец. Вторая эпиграмма – на Александра Первого: Воспитанный под барабаном, Наш царь лихим был капитаном: Под Австерлицем он бежал, В двенадцатом году дрожал, Зато был фрунтовой профессор! Но фрунт герою надоел - Теперь коллежский он асессор По части иностранных дел! После Пушкина как-то неудобно возвращаться к Быкову, однако же рискну. Стишок датирован 2011 годом [217]: За пару часов до рассвета, собравши зверей толпу, На лысой горе Совета разлегся великий Пуу. Удавьего племени воин, надёжным места раздав, Он сам, как удав, спокоен и тащится, как удав… Вместо совершенного излишнего комментария к этому творению «по заказу сердца» приведу отрывок из второй главы романа Быкова «Остромов, или Ученик чародея», написанного, если не ошибаюсь, ещё в 2009 году: «Собравшись, они тотчас начинали читать плохие стихи или ругать власти. Вспоминали уехавших, обменивались данными из писем, выходило, что всем там хуже, чем здесь. Уехавшие, вероятно, так же собирались там и обменивались сведениями, как ужасна жизнь оставшихся». Так и хочется воскликнуть, перефразируя слова Мастера: Ах, как же он всё это предугадал!

eremey: Из графоманских виршей ДБ от 9.08.2014: "не так, увы, травили вы меня, чтоб сделать полноценного пророка". Остаётся выразить сочувствие неполноценному.

eremey: Признания Дмитрия Быкова Июль 2013 года: «Современная русская литература чудовищно непрофессиональна, и это единственное, что можно о ней сказать… У нее давно не было удач, о которых говорила бы вся Россия. В российском книжном магазине, как правило, нечего купить… Выстраивать увлекательный сюжет с неожиданным финалом русская проза никогда толком не умела, но сейчас разучилась и тому, что наработали советские беллетристы. Живых героев, имена которых становились бы нарицательными, у нас нет уже лет двадцать… Издатель ориентирован не на поиск новых имен, а на выдаивание старых, гарантирующих хоть вялый читательский интерес. Выкладывать свои тексты в интернет ничем не плодотворнее, чем выбрасывать их на помойку… Выход из этой ситуации очевиден: начнется жизнь — появится и литература». Что это, некролог? То ли самому себе, то ли отечественной литературе… Неужели Быков-писатель признаёт свой непрофессионализм и неспособность вызвать интерес читателей? Неужели об Остромове и воскресшем Бабеле уже забыли? Трудно поверить, что вялотекущая популярность благодаря работе на ТВ, в Координационном совете оппозиции и на Болотной – это единственная основа для «выдаивания».

eremey: Далеко ль до Эренбурга? Дмитрий Быков, 25 августа 2014 года: «Тех, кто развязал и поддерживает эту войну, ждет такой же эпохальный позор, такая же масштабная катастрофа, какие постигли агрессоров 70 лет назад. А до тех победителей, ребята, всем вам – как мне до Эренбурга». Я в восхищении: про эпохальный позор весьма красноречиво сказано! А вот затем – загадочная фраза. То ли Дмитрий Львович уже не надеется попасть в рай, чтобы накоротке пообщаться с Эренбургом, то ли не верит в возможность одержать победу в братоубийственной войне. Мне до сих пор казалось, что Украина застряла где-то в 90-х, а вот теперь приходит в голову сравнение с тем временем, когда на слуху были великие имена – Ульянов-Ленин и Троцкий, Деникин и Колчак… А результатом их противостояния стало море крови и разруха, отбросившая страну на несколько десятков лет назад. Тогда Россию покинули тысячи людей, и в их числе лучшие представители интеллигенции. Кстати, в Берлин уехал тот же Эренбург, так и не принявший революцию. Ну а потом всё как-то устаканилось, и вот недавний диссидент стал проповедником сталинских идей. Неужто и Быков когда-нибудь совершит такой кульбит?

eremey: Дмитрий Быков 3 сентября 2014 года на злобу дня: «Чтобы как следует протрезветь, нужно действительно очень сильно напиться. Иначе не вырвет». Вообще-то очищение желудка не способно освободить от глупых мыслей голову. Глупость нередко является результатом опьянения – опьянения незаслуженной славой, сознанием своей значительности, вызванным акциями на Сахарова и на Болотной. Чтобы освободить желудок, нет смысла напиваться – достаточно сунуть два пальца в рот и вызвать рвоту. Что и куда нужно сунуть, чтобы очистить от глупости мозги – медицине это неизвестно. Возможно, у Быкова есть собственный рецепт. Рекомендую поскорее им воспользоваться.

eremey: Откровения Дмитрия Быкова специально для глянцевого журнала «Профиль» и его спецаудитории 05.09.2014: «Во многое можно поверить под напором массированной телепропаганды — слаб человек». Пожелаю Дмитрию Львовичу поменьше смотреть BBC, CNN и «Громодянское ТВ». «Одно мешает мне поверить в то, что укрофашисты начали первыми, а Россия знай шлет гуманитарные КАМАЗы. Дело в том, что у всех российских граждан, высказывающих альтернативную точку зрения, немедленно начинаются проблемы». Согласен, за поддержку «укрофашистов» следовало бы давать ордена. Железный крест с дубовыми листьями устроит? «Выражение любого мнения, противоречащего госпропаганде… — означает запрет заниматься тем, что вы умеете». Не думаю, что пропаганда безопасного секса может стать причиной воздержания или даже импотенции.

eremey: Газета «Труд» за 5 сентября 2014 года: Министр образования и науки Дмитрий Ливанов предложил не оценивать грамотность выпускников в итоговых сочинениях. По мнению чиновника, страх проверки грамматики сковывает школьника, тот «боится сделать ошибку и пишет совсем не так, как мог бы или хотел». Дмирий Быков: «Человек всегда может сказать глупость. Трагедия в том, что глупость сказал министр образования. Посудите сами: штаны стесняют движения ребенка, но пустим мы его в школу без штанов?» Судя по всему, Дима отлынивал от занятий, поэтому не знает, что на уроки физкультуры приходят в трусиках именно для того, чтобы штаны не стесняли движения ребёнка. Ну а в остальном он, канешна, прав – глупость не красит даже литератора.

eremey: Говорят, что Каспаров, Илларионов, Илья Пономарёв, Немцов, Ходорковский уже давно на дальнем Западе. Собирает манатки и Борис Акунин: ему "трезвому с пьяными в одном доме неуютно". Припоминается высказывание, приписываемое Дмитрию Быкову: "Очень, очень хорошо, что вы уехали и хоть немного очистили грязный, нет слов, русский воздух". Что бы это значило?

eremey: Дмитрий Быков в «Собеседнике» 11.09.2014 «Важнейшая черта национального характера – чтобы кто-то всегда был неприкосновенен и виноват. А мы чтобы правы и ни при чем…» Быков несомненно прав – в том, что касается национального характера. Именно поэтому неприкосновенен, точнее неприкасаем, чтобы ни говорил и не писал. Именно поэтому его с радостью печатают все псевдолиберальные издания. С молодых лет пытался он эпатировать публику, устраивал скандалы. А всё потому что быть виноватым в глазах оторопевших от его пассажей читателей и телезрителей – это ли не реклама для журналиста, лектора, чтеца и литератора? «Почему-то в России всегда побеждает идеология централизации: один вождь, одна столица, одна на все готовая масса вокруг. Правда, масса эта прекрасно все понимает и внутренне от вождя и столицы дистанцируется. Нам это идеально комфортно – внутренне ругать и ничего не менять». Да уж, с вождями в России «затруднёнка». Пытался Быков стать ещё одним вождём, а дело кончилось развалом Координационного совета оппозиции. Теперь остаётся лишь ругать, надеясь на то, что где-то что-то как-нибудь само собой изменится.

eremey: Дмитрий Быков о санкциях и контрсанкциях, 12 сентября 2014 года «Расчет Запада весьма прост: под действием санкций российское население возненавидит свое правительство, из-за которого оно так страдает, и потребует прекратить агрессию на Украине...» Дмитрий Львович безусловно прав! Что уж тут говорить – население страдает, копит злобу и готовит акции. Кто бы сомневался, что два бутерброда вместо трёх на завтрак – законный повод не выйти на работу. Отсутствие свиных отбивных в продаже способно вывести людей на митинг. Ну а представьте, что к столу не подали ломтик пармезана – тут неизбежен самый огорчительный итог. Вот что об этом написал Булгаков: Барон всмотрелся, поднеся к лицу свечу, и увидел, что нос у Мольера заострился, под глазами показались тени, а лоб покрылся мельчайшим потом… – Чего вам дать, мастер? – спросил Барон и вытер платком лоб Мольера. – Свету! – ответил Мольер. – И сыру пармезану… Да где ж его возьмёшь?

eremey: Дмитрий Быков о тухлых яйцах 17 сентября 2014 года: «На Украине не было никакого переворота, а просто сбежал преступный лидер». Я бы добавил, что и в России в октябре 17-го не было переворота, а просто Керенский сбежал. Ну взяли практически без выстрелов Зимний, так ведь и на Майдане то же самое. Увы, потом началась гражданская война – не без участия Антанты. Затем – страшная разруха и ЧК, кое-чем напоминающее нынешнее СБУ. Но после этого аналогии кончаются. Тогда весь мир заклеймил большевиков, теперь же всё наоборот, и Дмитрий Быков готов забросать своими яйцами тех, кому шабаш украинских националистов отвратителен. Ещё одно откровение от Быкова: «Украину заклеймили бандеровской за естественное желание уменьшить количество кумовства». Говорят, что взаимная поддержка кума кумом - традиция, идущая еще с гетманских времен. Но такого количества кумов во власти, как при Ющенко, прежде не было. Получается так, что одна «кумоватая власть» приходит на смену столь же «кумоватой». Посмотрим, сумеет ли Порошенко противостоять многовековой традиции. Что касается Бандеры, то Ющенко в пору своего президентства присвоил Бандере и Шухевичу звания Героев Украины. При чём же здесь позорное клеймо? Может быть, не только яйца тухлые, но и мозги с душком…

eremey: Дмитрий Быков в «Профиле» 22 сентября. Советы власти в связи с намерением отключить рунет от интернета: «Главное — не показывать степени своего страха, не демонстрировать роковую неуверенность в завтрашнем дне. Потому что нет большей глупости и слабости, чем на пике собственного триумфа прибегнуть к чрезмерному и бессмысленному запрету: это значит расписаться в собственной неправоте, в отсутствии завтрашней стратегии, в паническом страхе перед собственным населением, которое, ускользая от отеческого взора хотя бы в фейсбук, тут же стремится чем-нибудь подгадить любимой власти». Как известно, советская власть приказала долго жить, в значительной степени, из-за того лицемерия, которое культивировалось в обществе. Тогда с трибун говорили одно, а дома на кухоньке – совсем другое. Сейчас кое с кем происходит то же самое. В офисе, в аудитории изображают лояльность власти или же помалкивают, ну а в Сети дают волю чувствам, ругая власть так, что мало не покажется. С точки зрения психиатра это совершенно правильно, поскольку исследования показали, что подавление эмоций ведет к повышению кровяного давления, истощению иммунной системы и повышению болевой чувствительности. А там недалеко и до потери трудоспособности наиболее креативной части населения, что приведёт к неизбежному снижению прироста ВВП. Так что Быков на пике своей популярности безусловно прав – надо, надо дать народу выговориться! Не все же имеют столь широкие возможности для самоизвержения, какими обладает известный журналист и литератор.

eremey: Дмитрий Быков в Фокусе 23 сентября 2014 года: "Люди в России оболванены не потому, что им не хватает информации. Интернет к их услугам, да и собственные глаза имеются. Они прекрасно всё понимают, чувствуют. Никто из них, за ничтожными психопатологическими исключениями, не верит в украинских "бандеровцев", не пытается всюду найти русских или еврейских национал-предателей, не считает Украину врагом. Просто им нужно опьяниться, этого требует русский цикл, не столько исторический, сколько физиологический... История сама по себе не имеет никакого смысла. Ну нету, и всё. Или он принципиально непостижим. Единственный смысл истории, по крайней мере, доступный нам, — те чувства, которые эта история вышибает из людей. Иногда это чувства добрые, иногда отвратительные. Вот сейчас россияне хотят отвратительных чувств, это компенсация их постоянной униженности, месть за то положение, в котором они сами себя держат, отказываясь от личного участия в истории". Весьма характерный для Быкова пассаж про смысл: сначала «нет его», потом «непостижим», но почему-то вдруг «доступен». Тут явная неспособность чётко сформулировать мысль. Такое впечатление, что одновременно гундосят несколько Быковских двойников – Быков-агитатор, Быков-педагог, но побеждает на сей раз Быков-родом-я-из-Харькова. Допустим, это Быкову простим. Теперь о его отношении к истории – как можно отказываться или соглашаться на участие в том, что не имеет смысла? Вот Быков для себя нашёл то ли психопатологический смысл, то ли смысл физиологического свойства – история вышибает из него чувства. Похоже, уже всё напрочь вышибла, осталось только состояние униженности и желание отомстить. Отсюда неприкрытое русофобство и неудержимое самоизвержение, переходящее в истерику. Признаюсь, стало скучно...

eremey: Дмитрий Быков о братских могилах, найденных под Донецком: "Убитые мирные жители, да хоть бы и немирные, – это всегда трагедия и ужас, и зачем же глумиться над свежими могилами? Давайте уж сначала, раз к расследованию привлечены международные организации, дождемся объективной информации. И не будем акцию мести, которая запланирована в ответ на «Марш мира», лицемерно выдавать за акцию скорби". Вопрос в том, дождёмся ли. Дюже объективные международные организации недавно сообщили предельно объективную информацию о сбитом Боинге - разрушился в полёте. Те же организации не сумели заставить власти Киева признаться в том, что несколько лет назад они сбили наш самолёт, летевший из Израиля. Те же организации ничего внятного не могут сообщить о том, что случилось в Одессе, в Доме профсоюзов - вроде бы люди сами себя подожгли. А что если под Донецком люди сами себе отрезали головы и сами себя закопали? Предполагаю, что такая версия Быкова вполне устроит.

eremey: Дмитрий Быков, "Профиль", №40, 13 октября 2014 года "Большинство российских текстов, продиктованных репрессивно-охранительными мечтаниями, поражают непрофессионализмом, отсутствием художественной ценности и тем завышенным авторским самомнением, которое отключает всякую критичность и позволяет длить любое высказывание втрое дольше необходимого. Бесконечные — объемом и числом — романы Александра Проханова, поэтические подборки «Литературной газеты» и «Дня литературы», публицистика «Нашего современника» — даже публицистика, которой по определению положено быть огневой, — поражают прежде всего низким художественным качеством и наводят на крамольную мысль о банальной зависти, лежащей в их основе. Уничтожьте всех наших конкурентов, ведь они политически неблагонадежны! — отсюда страсть к доносительству, вдохновляющая всех охранителей, — и тогда мы воцаримся на пьедестале, ибо наше дарование никем уже не будет поставлено под сомнение… Нынешние… столпы режима, так спешащие расписаться в лояльности и еще укорить власть за излишнюю толерантность, — в последние десять лет вообще не предъявили ничего убедительного, многократно расписались в полной неспособности что-либо произвести… Сегодня же мы наблюдаем такой тотальный, такой, рискну сказать, оскорбительный непрофессионализм, что дискуссия становится невозможна. Вот эту связь — между репрессивными мечтами, охранительными убеждениями и полной артистической беспомощностью, — мне и хочется зафиксировать: художникам-лоялистам элементарно нечего сказать". Трудно не согласиться. Я бы добавил ещё, что и тексты, продиктованные либеральными мечтами, ничем особенным не поражают, кроме желания в очередной, 2739-й раз пнуть сталинский режим и посетовать на дефицит колбасы в застойные брежневские годы. По части производства гастрономических изделий новые времена несравнимо плодотворнее. Однако литературных достижений днём с огнём не отыскать – рядом с книгами Трифонова, Булгакова, Платонова и Олеши ни одного из нынешних ура-патриотов или псевдо-либералов типа Быкова я бы не поставил.

eremey: Дмитрий Быков в программе "Грани недели": "Крах рубля не проблема. Он очень быстро отыграет назад, и никакого краха не происходит. А вот на крах многих иллюзий, многих карьер и даже биографий украинские события повлияли необратимо". И с этим не поспоришь. Достаточно вспомнить Макаревича и иже с ним. События на Украине чётко разделили россиян на тех, кто за Россию, за русских и тех, кто молится на американский флаг. Недавно исполнилось 80 лет российской поэтессе и барду Новелле Матвеевой. Вот как прокомментировал это событие Дмитрий Быков в «Новой газете»: "То, что с поздравлениями Матвеевой на первой полосе выходит в день ее 80-летия только «Литературная газета», а большинство прочих изданий ни о какой Матвеевой знать не хочет, — такая же культурная катастрофа, как глухое невежество многих новых школьников, которые слышать не слышали «Каравана», «Следов», «Богов»…" А причина проста. Причина в её жизненной позиции, выраженной и в тех стихотворениях, что написаны в этом году. http://www.lgz.ru/article/-39-6481-8-10-2014/nesgovorchivye-vishni/ Крым. (Чьи-то «мнения») Вернулся Крым в Россию! Как будто б не к чужим? Но кто-то ждал Мессию И вдруг такое! – Крым! Вернулся (ты, похоже, Занёсся, гений мест?) И Севастополь тоже. (« – Какой бестактный жест!») Перекалился цоколь Различных адских ламп… « – Вторженье в Севастополь!» – Скрежещет дама-вамп. « – Столь дерзкое вторженье «Любой поймёт с трудом. «Как так? – без разрешенья «Да с ходу – в отчий дом? «Нам ваш триумф – обида! «Нам ваша гордость – блажь! «Нам – нé к чему Таврида, «Чужд Севастополь ваш! «У нас ведь есть премилый «Отдельный понт и порт! «У нас в Майами виллы, «В Анталии – курорт… «Для нас – отдельный выход «Из всех мирских проблем! «Любую нашу прихоть «Исполнит дядя Сэм! «И всё же… слёзы злые «Душили нас, когда «Весь Крым вскричал: «– Россия!» «А Кремль ответил: «Да!» «Никто не может знать, «Как сильно мы страдали! «Как наши нервы сдали!.. «Зато теперь – опять «Мы в четверть уха слышим «Крымчан девиз прямой «И – ненавистью пышем к ним, – «Вернувшимся ДОМОЙ!» Отрывок из стихотворения «Контра»: …А впрочем, радиоэлита На стороне врага – открыто; Всё меньше игр двойного спорта. Скажите ж мне: с какой печали Их «оппозицией» прозвали? Не оппозиция, а КОНТРА! Из стихотворения «Разгул»: …Мы в предателях увязли; Их – уж вон какая сила! Но откуда же вы взяли, Что при нём их меньше было? Не вчера взвились их своры! Не вчера – в переговоры С чёрным Воландом пустились… Диво ли, что их терроры Против них оборотились? Их деяний, слишком гнусных, Не оправдывайте, детки. Ан неймётся снять вину с них? Это ж были ВАШИ ПРЕДКИ! Из коллекции Якиров, Тухачевских… Им подобных… Отчего загинул Киров? Не от их ли козней злобных! Не проскакивайте мимо; Умилительное – рядом; Разве Горького Максима Не они убили ядом, А Есенина – забили? Тут кошмар да на кошмаре… Сталин? Дело глубже. Старе. А как сил-то накопили, – Не они ль вождя гнобили, Чтоб задумался о каре? Осади назад, вонючки! Оскользнётесь на развилке! Доведут же вас «до ручки» Ваши адские дразнилки!..

eremey: Вот странно: Обидишь русского, скажем, назовёшь его холопом, быдлом, путиноидом - услышишь возражения, доказательства, что всё это не так. Обидишь негра – обвинят в расизме. Обидишь американца - схлопочешь санкции. Обидишь горца - можешь получить пулю в лоб. Обидишь одного человека "с пятым пунктом" - сразу становишься нерукопожатым для всех. Только Дмитрий Быков ни на кого не обижается, что бы о нём ни говорили. Уникальная способность!



полная версия страницы